Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 46)

– Что? – Эмерсон сел на кровати. Кошка, потревоженная резким толчком, возмущенно фыркнула. – Негодяй! Как он посмел дотронуться до Рамсеса! Никогда не думал, что он способен на такое.

– Я тоже, – сказала я, приятно удивленная. – Позволь мне продолжить, Эмерсон. «Вчера дядя Уолтер отшлепал меня только за то, что я вырвал несколько страниц из его словаря. Мне они были нужны. Дядя шлепает очень больно. Я больше никогда не буду вырывать страницы из словаря. Потом он научил меня писать иероглифами „Я люблю вас, мама и папа“. Вот так. Ваш сын, Рамсес».

Мы с Эмерсоном уставились на несколько корявых значков. Они немного расплылись у меня перед глазами, но, как всегда, когда дело касается Рамсеса, сентиментальность сменилась раздражением и радостью.

– Как это свойственно Рамсесу, – сказала я, улыбаясь. – Он делает ошибки в словах «несчастлив» и «считаю» и ни одной – в иероглифах.

– Боюсь, мы породили чудовище, – со смехом согласился Эмерсон. Он пощекотал кошку под подбородком. Та, рассерженная внезапным пробуждением, вцепилась ему в руку и начала кусаться.

– Рамсесу нужна дисциплина, – сказала я.

– Или достойный соперник, – предложил Эмерсон. Он отцепил кошку от руки и задумчиво посмотрел на животное. – Мне только что пришла в голову интересная мысль, Амелия.

Я не стала его расспрашивать. Лучше мне было не знать. Вместо этого я принялась за остальные письма, среди которых обнаружила длинное нежное письмо от Эвелины, в котором она заверяла меня, что Рамсес здоров и всем доволен. Как и подобает доброй тетушке, она ни словом не обмолвилась об инциденте со словарем. Эмерсон занялся своей почтой. Через некоторое время он протянул мне два письма. Сначала – телеграмму от Гребо, в которой он запрещал Эмерсону продолжать раскопки и требовал, чтобы тот вернул уволенных сторожей. После того как я прочитала телеграмму, Эмерсон скомкал ее и выбросил в окно.

Следующей была газетная вырезка, ее отправил нам мистер Уилбур. Заметка за подписью Кевина О'Коннелла красочно живописала не только инцидент с репортером, которого пинком спустили с лестницы отеля «Шепард», но и историю с ножом в шкафу. В последнем случае, однако, информант мистера О'Коннелла подвел его, поскольку в статье говорилось, что нож – «усыпанное драгоценными камнями оружие, достойное фараона» – нашли воткнутым в столик возле кровати.

– Ну берегитесь, юноша, – пробормотала я.

– По крайней мере, он сдержал слово, – сказал Эмерсон с неожиданным смирением. – Заметка была написана несколько дней назад, до того, как мы заключили соглашение. Ты не хочешь поменять записку в своем конверте?

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Сообразив, о чем речь, я сказала:

– Конечно нет. Хотя тут есть над чем подумать. А ты?

– Я не изменил своего мнения.

Тихим рычанием кошка предупредила нас, что кто-то приближается к нашей комнате. Через мгновение раздался стук в дверь. Я открыла ее и впустила Дауда.

– Сестра зовет вас, – сказал он. – Больной очнулся и заговорил.

– Черт возьми, – воскликнул Эмерсон и потряс кулаком перед потрясенным лицом Дауда, – говори тише, Дауд. Никто не должен об этом знать. Возвращайся на пост и держи язык за зубами.

Дауд подчинился, и мы поспешили в комнату Артура.

Сестра склонилась над молодым человеком, рядом стояла Мэри. Хотя Артур очень ослаб из-за болезни, обеим женщинам приходилось напрягать все свои силы, чтобы не дать ему сесть.

– Ему нельзя поднимать голову! – в испуге воскликнула я.

Эмерсон подошел к кровати. Его большие загорелые руки, столь же сильные, сколь и нежные, обхватили голову пострадавшего, обездвижив ее. Артур немедленно прекратил сопротивление. Такова сила животного магнетизма Эмерсона – казалось, будто он напитал им поврежденный мозг. И тут Артур открыл глаза.

– Он очнулся! – вскрикнула Мэри. – Вы узнаете меня, мистер… то есть лорд Баскервиль?

Но затуманенные голубые глаза ничего не выражали. Они словно сосредоточились на каком-то невидимом нашему глазу предмете, который парил высоко в воздухе.

Я всегда считала, что состояния беспамятства, включая полное забытье, необязательно подразумевают полную утрату чувственного восприятия. Средства общения с окружающим миром могут быть нарушены, но разве можно доподлинно утверждать, что мозг не функционирует, а уши не слышат? Поэтому я села у кровати и наклонилась к уху больного.

– Артур, – сказала я, – это Амелия Эмерсон. На вас напал пока еще неизвестный нам злоумышленник. Не бойтесь, вы под моей защитой. Но не могли бы вы ответить на пару вопросов…

– И как, черт возьми, он тебе ответит? – раздался хриплый рев Эмерсона, который он сам считает шепотом. – Бедняга еле дышит. Не слушайте ее, Милвертон… э-э… Баскервиль.

Артур никак не отреагировал на наши призывы, продолжая завороженно смотреть в пространство.

– Кажется, он успокоился, – обратилась я к монахине по-французски. – Но я боюсь, как бы припадок не повторился. Может, нам стоит привязать его к кровати?

Сестра ответила, что доктор Дюбуа предсказывал возможность буйного пробуждения и дал ей на такой случай лекарство.

– Я растерялась от неожиданности, – добавила она виновато. – Все случилось так внезапно, но будьте покойны, мадам, я сумею с ним справиться.

Мэри упала в кресло, бледная как… На языке вертится «как снег», «как бумага» и другие расхожие сравнения, но, положа руку на сердце, должна сказать, что с таким смуглым цветом лица ей ни за что не стать белой как мел. Ее бледность можно сравнить с оттенком кофе, изрядно сдобренного молоком – скажем, три четверти молока на одну четверть кофе.

Внезапно раздался странный голос, и всех нас будто пронзило током. Он принадлежал юному Артуру – хотя, будь с нами кто-нибудь еще, я бы и не подумала, что говорит он. Тихий и монотонный голос совсем не походил на его обычный тон:

– Прекрасная дева явилась… Сладостны ее руки, и прекрасен лик… Та, слыша голос которой ликуют…

– Боже правый, – воскликнул Эмерсон.

– Тсс! – шепнула я.

– Владычица приязни, его возлюбленная… Своими руками приглядными с гремушками…[23]

Мы ждали, от сдерживаемого дыхания мне стало больно в груди, но Артур Баскервиль в этот день больше не произнес ни слова. Потемневшие веки опустились на устремленные вдаль глаза.

– Он засыпает, – сказала монахиня. – Мои поздравления, мадам: полагаю, юноша будет жить.

Ее спокойствие поразило меня своим бессердечием, пока я не догадалась, что она единственная, кто не понял ни слова. Ей показалось, что пациент в забытьи лопотал какую-то бессмыслицу. Реакция Мэри скорее напоминала смятение, в отличие от безмолвного удивления, в которое слова Артура повергли нас с Эмерсоном.

– О чем это он? – спросила она.

– Не спрашивайте, – простонал Эмерсон.

– Он бредил, – сказала я. – Мэри, я снова прошу вас пойти к себе в комнату. Глупо просиживать здесь часы напролет. Трогательно, но глупо. Идите поспите, или погуляйте, или поговорите с кошкой.

– Поддерживаю, – добавил Эмерсон. – Отдохните, мисс Мэри. Возможно, вы понадобитесь мне вечером.

Мы проводили девушку в ее комнату и недоуменно уставились друг на друга.

– Ты тоже слышала это, Пибоди? – сказал Эмерсон. – По крайней мере, я на это надеюсь. Если нет, то у меня случилась слуховая галлюцинация.

– Я слышала. Так называли царицу Нефертити, верно?

– Именно.

– Такие нежные слова… Эмерсон, я уверена, что они принадлежат Ахенатену – прошу прощения, Эхнатону – и обращены к его возлюбленной жене.

– Амелия, у тебя несравненный талант уходить от сути. Откуда, черт возьми, этому невежде их знать? Он сам говорил, что ничего не понимает в египтологии.

– Этому должно быть разумное объяснение.

– Безусловно. Однако… тебе не показалось, что своей манерой говорить он походил на мадам Беренджериа, впавшую в один из своих трансов? Хотя его бредни куда достовернее.

– Проклятье! – воскликнула я. – Должно быть, он слышал эти выражения от лорда Баскервиля или Армадейла. Говорят, спящий мозг сохраняет все, хотя, находясь в сознании, мы можем этого и не вспомнить.

– С чего ты это взяла?

– Не помню. Где-то прочитала. Какая-то новомодная медицинская теория. Пусть это предположение и маловероятно, но все же разумнее, чем…

– Вот именно, – согласился Эмерсон. – Но, если оставить теории в стороне, Пибоди, тебе не показалось, что бред молодого человека поможет нам ответить на вопрос, кто убил лорда Баскервиля?

– Подобная возможность не ускользнула от моего внимания.

Эмерсон громко расхохотался и заключил меня в объятья.

– Ты непробиваема, Пибоди. Я благодарен Богу за твою силу духа; не знаю, что бы я без нее делал, – я чувствую себя античным возничим, который пытается совладать с полудюжиной норовистых жеребцов. А теперь мне пора.

– Куда ты?

– Да так, нужно кое-куда заглянуть. Хочу устроить маленький спектакль, дорогая, в духе египетской фантазии. Он состоится вечером.

– Вот как! И где же?

– В гробнице.

– Что я должна сделать? Не обещаю, – добавила я, – что исполню твою просьбу, просто спрашиваю.

Эмерсон усмехнулся и потер руки.

– Я рассчитываю на тебя, Пибоди. Расскажи о моих планах леди Баскервиль и Вандергельту. Если они захотят провести ночь в отеле, это их право, но только отправятся они туда не раньше окончания спектакля. Я жду всех.