Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 45)

Эмерсон пропустил мою остроту мимо ушей.

– Нет, – ответил он, – но я разработал план, из которого, может, кое-что и выйдет. Я собираюсь отправиться в Луксор. Увы, я не зову тебя с собой, поскольку боюсь оставлять дом без присмотра. Я доверяю только тебе. Слишком многое сейчас висит на волоске. Амелия, ты не должна оставлять молодого Баскервиля одного.

Я рассказала ему о том, что сделала, и его лицо выразило одобрение.

– Отлично. Дауд – человек надежный, но и за ним не помешало бы присмотреть. Ты ведь намеренно сказала, что молодому человеку хуже?

– Конечно. На самом деле все наоборот.

– Отлично, – повторил Эмерсон. – Будь qui vive[22], Пибоди. Никому не доверяй. Мне кажется, я раскрыл личность убийцы, но…

– Что? – закричала я. – Ты раскрыл…

Эмерсон зажал мне рот своей твердой ладонью.

– Я сам расскажу, когда придет время, – прорычал он.

Я отлепила его пальцы от моих губ.

– Это было лишним, – сказала я. – Твои слова удивили меня. Ты же всем своим видом показывал, что нисколько не интересуешься этим делом. Между прочим, я тоже установила личность убийцы.

– Ах, вот как?

– Да.

Мы настороженно изучали друг друга.

– Может, расскажешь мне? – спросил Эмерсон.

– Нет. Я думаю, что права, но, если вдруг ошибаюсь, ты будешь напоминать мне об этом до конца моих дней. Может, ты мне расскажешь.

– Нет.

– Ха! Значит, ты тоже до конца не уверен.

– Я этого и не скрывал.

И снова мы обменялись испытующими взглядами.

– У тебя нет доказательств, – сказала я.

– В этом-то и сложность. А у тебя…

– Пока нет. Но я надеюсь их добыть.

– Гм, – хмыкнул Эмерсон. – Пибоди, прошу, во время моего отсутствия воздержись от опрометчивых поступков. Жаль, что ты не хочешь довериться мне.

– Поверь мне, Эмерсон, будь у меня сколь-нибудь полезные соображения, я бы с тобой поделилась. Но мои подозрения основаны на интуиции, а я знаю, что она у тебя не в почете: ты не раз потешался надо мной в подобных случаях. Обещаю: как только буду располагать конкретными уликами, все тебе расскажу.

– Хорошо.

– Теперь твоя очередь, – многозначительно сказала я.

– Вот что я предлагаю. Давай каждый напишет имя своего подозреваемого на листе бумаги и запечатает его в конверт. Когда все закончится, оставшийся в живых, если таковой будет, увидит, кто был прав.

Я нашла эту попытку сострить неудачной, о чем ему и сказала. Мы сделали так, как он предложил, и спрятали запечатанные конверты в ящик стола в нашей комнате.

Эмерсон ушел. Я надеялась некоторое время побыть в одиночестве, чтобы набросать кое-какие заметки о расследовании и подумать, каким образом раздобыть эти самые улики. Однако времени на раздумья мне так и не представилось, поскольку дел было невпроворот. После того как я отправила Карла в Долину сменить мистера О'Коннелла, я побеседовала с доктором Дюбуа, который пришел с визитом к Артуру. Мое предложение дать пациенту питательный бульон было встречено откровенной грубостью.

Затем я отвела врача в помещение, где лежало тело Армадейла. Я обрадовалась, когда увидела, что месту упокоения несчастного попытались придать достойный вид. Тело было пристойным образом завернуто в чистую белую простыню, а на груди покойного лежал букет цветов. Вероятно, их положила Мэри, и мне стало жаль, что я не смогла быть с ней в этот горестный час.

От Дюбуа не было никакого толка. Его осмотр был в высшей степени поверхностным; согласно его заключению, Армадейл умер от воздействия окружающей среды – совершенно нелепое предположение, на что я не преминула ему указать. В пещерах, где нашли Армадейла, по большей части сухо – недаром в них сохранилось немало прекрасных мумий, – поэтому его тело высохло, а не разложилось. Дюбуа заявил, что смерть наступила не менее двух дней и не более двух недель назад.

После этого я озаботилась нуждами живых: сначала заказала куриный бульон у Ахмеда, а затем поспешно отправилась в свою комнату, чтобы заняться важным вопросом, который так долго откладывала. Только из-за череды ужасных происшествий, целиком поглотивших мое внимание, я была вынуждена им пренебречь. По крайней мере, отсрочка позволила мне отправить многострадальной матери Артура более обнадеживающие вести. Я принялась сочинять письмо, стараясь придать ему в равной мере решительный и сочувственный тон, и тут до меня дошло, что я не знаю ни полного имени, ни адреса миссис Баскервиль. Немного поразмыслив, я решила отправить письмо властям в Найроби – учитывая, как широко освещалась смерть лорда Баскервиля, им наверняка удастся разыскать вдову его брата.

Только я отправила письмо, как меня вызвали в гостиную помочь леди Баскервиль объяснить полиции, при каких обстоятельствах было найдено тело Армадейла. После долгих разбирательств и проволочек с бюрократическими формальностями было покончено. У Армадейла не осталось родственников, за исключением дальних кузенов в Австралии. Было решено, что его похоронят на небольшом европейском кладбище в Луксоре – по ряду причин, в том числе санитарно-гигиеническим, затягивать с этим не стоило. Когда стало ясно, что леди Баскервиль вот-вот разразится вздохами и рыданиями, я заверила ее, что все устрою.

Эмерсон вернулся уже пополудни. К тому времени даже я, несмотря на свое железное здоровье, утомилась, так как, помимо вышеупомянутых дел, успела навестить больного, попытаться влить в него некоторое количество бульона, поговорить с мистером О'Коннеллом, вернувшимся из Долины, перевязать ему раненую руку и отправить в постель, а за обедом насладиться словесной перепалкой с мадам Беренджериа.

Как большинство пьяниц, мадам Беренджериа удивительно быстро приходила в себя. Несколько часов сна полностью вернули ее в чувство, и она нагрянула в гостиную, как и прежде, облаченная в свой чудовищный наряд. Крепкие духи, которыми она облилась с ног до головы, не могли полностью скрыть явное отсутствие какого-либо интереса к элементарным правилам гигиены. Мадам прознала о смерти Армадейла, и теперь ее мрачные пророчества прерывались лишь жеванием и бормотанием, по мере того как она набивала себе рот едой. Я не винила леди Баскервиль, когда та поспешно вышла из-за стола. Вандергельт последовал за ней, но я посчитала нужным остаться, пока мадам не наестся до полуобморочного состояния. Моя просьба вернуться к себе в комнату пробудила ее к жизни и послужила причиной спора, в ходе которого она обрушила на меня град непозволительных упреков и заявила о намерении предъявить права на своего возродившегося возлюбленного – Тутмоса-Рамсеса-Сетнахта-Аменхотепа Великолепного.

Когда Эмерсон забрался через окно в комнату, он обнаружил меня сидящей на кровати; кошка пристроилась у моих ног. Он бросился ко мне, выронив ворох бумаг.

– Пибоди, дорогая!

– Все в порядке, – успокоила я его. – Я просто немного устала.

Эмерсон опустился на кровать и вытер вспотевший лоб.

– Ты же понимаешь, почему я перепугался, милая Пибоди. Не припомню, чтобы когда-нибудь видел тебя днем в постели, то есть чтобы ты прилегла отдохнуть. Надо сказать, – добавил он, весело взглянув на спящую кошку, – ты смахиваешь на надгробную статую маленького крестоносца с верной собакой, примостившейся в ногах. Что тебя утомило? К нам приходила полиция?

Я вкратце рассказала ему о сегодняшних событиях.

– Господи, ну и денек! – воскликнул он. – Бедная моя, жаль, что меня не было рядом.

– Так я тебе и поверила, – сказала я. – Все ровно наоборот. Ты только рад, что избежал всей этой суеты и в особенности мадам.

Эмерсон виновато улыбнулся.

– Признаю: эта дама способна вывести меня из душевного равновесия, как никто другой – не считая тебя, дорогая.

– С каждым днем она становится все невыносимей, Эмерсон. Пути Господни, безусловно, неисповедимы, и не мне подвергать сомнению его волю, но, право, я не понимаю, почему мадам Беренджериа разрешено здравствовать, когда жизни молодых людей, таких как Алан Армадейл, обрываются столь жестоко. Мир, верно, был бы облагодетельствован, если бы ее не стало.

– Ну же, Амелия, не горячись. У меня есть кое-что, что вернет тебе душевное равновесие, – первое письмо из дома.

Я перебрала конверты и, увидев знакомый почерк, позволила дать волю чувству, которое так долго сдерживала по строгой необходимости.

– Письмо от Рамсеса, – воскликнула я. – Почему ты не вскрыл его? Оно адресовано нам обоим.

– Я подумал, что мы можем прочитать его вместе, – ответил Эмерсон.

Он растянулся на кровати, заложив руки за голову, а я распечатала конверт.

Рамсес научился писать прописью в трехлетнем возрасте, с презрением отвергнув неуклюжие печатные буквы. В его почерке, пусть еще не полностью сформировавшемся, отчетливо просматривались основные черты его характера – он писал крупно и размашисто, с решительными знаками препинания, отдавая предпочтение черным чернилам и ширококонечным перьям.

– «Дорогие мама́ и папа́, – прочитала я. – Я без вас очень нещастлив».

Эмерсон издал сдавленный звук и отвернулся.

– Умерь свои чувства, – сказала я, пробежав глазами по следующим строчкам. – Ты еще не знаешь, в чем причина его несчастья. «Няня – очень злая и совсем не дает мне конфет. Тетя Эвелина дала бы, но она боится няни. Я не ходил за конфетами с тех пор, как вы уехали, и щитаю, что вы поступили зло и жестоко, когда бросили меня. – (Я привожу здесь оригинальную орфографию Рамсеса.) – Вчера дядя Уолтер меня отшлепал…»