Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 41)

Абдулла взял фонарь и повел нас вперед, толкая перед собой нашего не слишком услужливого грабителя. Тропа уходила вниз. Вопреки моим страхам, она оказалась не столь опасной; но от спуска в почти кромешной темноте, да еще с неопытным спутником все равно захватывало дух. Бедный мистер О'Коннелл утратил свою гаэльскую joie de vivre; со стонами и тихими проклятьями он следовал за мной, и, когда свет упал на окровавленную повязку на его руке, я не могла не отдать дань его мужеству, так как знала, что его рана весьма болезненна. Мы уже почти достигли подножья скалы, когда Али Хасан повернулся и подал знак.

– Вон там. Теперь отпустите меня.

Хотя мне не впервой лазать по горам, я никогда бы не заметила расщелину, не укажи он на нее пальцем. Скалы здесь испещрены бесчисленными разломами и трещинами, каждая из которых отбрасывает собственную тень, и только тщательный осмотр может установить, какая ведет в пещеру. Пока Абдулла держал фонарь – и Али Хасана, – я внимательно осмотрела вход.

Он был низким и очень узким. Хотя мой рост всего пять футов с небольшим, мне пришлось пригнуться, чтобы пролезть. Однако под каменной притолокой места было больше, и по легкому сквозняку я догадалась, что передо мной – пещера. Правда, тьма в ней стояла кромешная, и я не стыжусь признаться, что не очень хотела пробираться дальше без света. Я крикнула Абдулле, чтобы он передал мне фонарь, высоко подняла его и продолжила путь.

Представьте себе полую сферу диаметром футов в двадцать. Теперь разделите ее надвое и оставьте для входа лишь узкую щель. Таковы были размер и форма представшего моему взору пространства, хотя, в отличие от гладкой поверхности сферы, стены пещеры были покрыты острыми камнями. Все это я заметила позже, потому что в тот момент смотрела лишь на скорченное тело у моих ног.

Он лежал на боку, с прижатыми к груди коленями, голова была откинута назад. Жилы на обнажившейся шее походили на иссохшие веревки. Его ладонь была так близко к моему ботинку, что я чуть не наступила на нее. Моя рука утратила должную твердость; фонарь дрогнул, тени затрепетали, и показалось, что его согнутые пальцы цепляются мне за ногу.

Я видела фотографии Армадейла – не знай я его фигуру, ни за что бы не узнала это страшное лицо. В жизни молодой человек был не сказать что красив, но по-мальчишески миловиден, у него было узкое лицо с тонкими чертами, за что он и получил свое арабское прозвище. Некоторую женственность он старался скрыть за кавалерийскими усами. Этот декоративный элемент теперь отсутствовал. Густая прядь каштановых волос закрывала ему глаза, и я с благодарностью восприняла это обстоятельство.

Я стояла, пытаясь унять непривычную дрожь, пронзившую мое тело, когда произошло нечто удивительное. Из теней, скрывающих западную часть пещеры, ступая с неспешным достоинством, вышла Бастет. Она приблизилась к голове мертвеца и села, навострив уши и ощетинив усы.

Взволнованные крики Абдуллы становились все громче и наконец вывели меня из оцепенения. Я успокоила его, умудрившись придать своему голосу твердость. Но прежде, чем призвать моего верного раиса и любопытного репортера, я села на колени рядом с останками несчастного и совершила быстрый осмотр.

Череп цел, видимые части тела без повреждений. Крови нет. Наконец, я заставила себя откинуть сухие безжизненные волосы со лба. Раны на загорелой коже не было. Там потрескавшейся красной краской была криво выведена змея – царский урей, символ власти фараона.

Позвольте мне набросить завесу на события последующего часа. Поверьте, я делаю это не потому, что воспоминания о случившемся для меня невыносимы – у меня в жизни было немало куда более тяжких испытаний, – но потому, что за этот короткий срок произошло столько событий, что подробный рассказ о них занял бы бесконечно много времени.

Перенести тело Армадейла оказалось нетрудно – до дома было всего пятнадцать минут пешком, а наш исполнительный раис захватил с собой все необходимые материалы, чтобы соорудить подобие носилок. Трудности возникли, когда слуги не захотели прикасаться к телу. Я хорошо знала этих людей, даже считала их своими друзьями. Никогда прежде я не видела их испуганными. На сей раз мне потребовалось все мое красноречие, чтобы убедить их сделать что нужно; и, как только останки перенесли в одну из пустых складских построек, носильщики поспешили прочь, словно за ними гнались демоны.

Али Хасан смотрел им вслед с циничной улыбкой.

– Эти двое больше не подойдут к проклятой гробнице, – пробормотал он себе под нос. – Они, может, и дураки, но у них достанет ума остерегаться мертвых.

– Жаль, что к тебе это не относится, – сказала я. – Вот твои деньги, Али Хасан. После твоих выходок ты их не заслуживаешь, но я свое слово держу. И запомни: если ты осмелишься ступить на порог гробницы или помешаешь нашей работе, я велю Сехмет тебя покарать.

Али Хасан громко запротестовал и не умолкал до тех пор, пока Абдулла, сжав кулак, не двинулся в его сторону. После того как гурнехец ушел, Абдулла угрюмо сказал:

– Пойду поговорю со своими людьми, Ситт. Этот разбойник прав: когда станет известно о случившемся, непросто будет заставить их вернуться в гробницу.

– Погоди, Абдулла, – сказала я. – Я понимаю твои опасения. Но сейчас ты мне нужен. Я направляюсь в Долину. Надо скорее предупредить Эмерсона. Возможно, Али Хасан пытался задержать нас, чтобы дать время своим приспешникам напасть на гробницу.

– Я пойду с вами, – сказал О'Коннелл.

– В вас говорит журналист или джентльмен? – осведомилась я.

Молодой человек залился краской.

– Я это заслужил, – сказал он с необычным смирением. – Признаюсь, как репортер я жажду посмотреть на реакцию профессора, когда вы расскажете ему последние новости. Но вызвался я не поэтому. Абдулла нужен здесь.

Глядя на залитые холодным светом скалы, легко было представить их на поверхности луны, где они миллионы лет возвышаются над безлюдным ландшафтом.

Поначалу мы обменялись лишь парой слов. Вдруг О'Коннелл глубоко вздохнул.

– Ваша рана сильно вас беспокоит? – осведомилась я. – Прошу прощения, что не могу ей заняться; пусть моим оправданием послужит беспокойство о муже.

– Скажете тоже, рана – так, царапина, и она меня ничуть не беспокоит. Меня заботит другое. Миссис Эмерсон, раньше я видел в этой истории исключительно журналистскую сенсацию – можно сказать, репортаж всей жизни. Но теперь, когда я познакомился со всеми вами, а к некоторым привязался, я думаю иначе.

– Значит ли это, что мы можем рассчитывать на ваше искреннее содействие?

– Безусловно. Жаль, что толку от меня немного. Как этот бедняга встретил свой конец? Насколько я мог судить, на нем не было ни царапины – как и в случае лорда Баскервиля.

– Возможно, он умер естественной смертью, от голода и жажды, – осторожно начала я. Слова О'Коннелла не вызывали подозрений, но он так часто меня обманывал, что еще не успел заслужить полного доверия.

– Не забудьте, – продолжала я, – вы обещали показывать мне свои статьи. И будьте любезны, больше никаких спекуляций на тему проклятий.

– Чувствую себя доктором Франкенштейном, – горько усмехнулся О'Коннелл. – Я создал монстра, который ожил. Проклятие было моим изобретением, и совершенно циничным, я в эти россказни никогда не верил. Но как же теперь объяснить…

Он не успел закончить. Его слова прервал резкий треск выстрела.

Выстрел эхом разнесся в тишине, но я знала его источник. Даже если бы любовь не обострила мои чувства, мне подсказала бы логика. Я бросилась вперед. Последовал еще один выстрел. Мчась по склону Долины со скоростью, которую я сочла бы небезопасной и при свете дня, я достала револьвер из кобуры и сняла зонтик с крючка, чтобы он не путался под ногами. Полагаю, именно скорость не дала мне упасть. Зажав зонтик в левой руке, а револьвер – в правой, я неслась вперед, стреляя на ходу из последнего. В основном, кажется, я стреляла в воздух, хотя и не готова в этом поклясться; моей целью было убедить нападающих, что подкрепление уже близко.

Больше выстрелов не последовало. Что означала гробовая тишина? Что мы победили, а грабители ранены или сбежали? Или… Но о других вариантах я не могла и думать. Припустив вперед, я увидела в бледном лунном свете гору щебня, которую мы вынесли из гробницы. Вот и вход. И никаких признаков жизни.

В следующий миг надо мной нависла темная фигура. Я вскинула револьвер и нажала на спусковой крючок.

Раздался щелчок, и курок ударил в пустой барабан.

– Я бы на твоем месте вставил новую обойму, Пибоди, – раздался голос Эмерсона. – Ты давно потратила свой последний патрон.

– И все же, – сказала я, тяжело дыша, – выйти мне навстречу было крайним безрассудством с твоей стороны.

– Уверяю тебя, я бы не вышел, если бы не сосчитал выстрелы. Я слишком хорошо знаю твою импульсивную натуру.

Я не нашлась, что ответить. От запоздалого осознания у меня перехватило дыхание. И хотя я знала, что Эмерсон не лукавит – он не вышел бы, если бы не был уверен, что мой револьвер пуст, – меня терзал ужас и стыд. Почувствовав это, Эмерсон приобнял меня.

– Что с тобой, Пибоди?

– Меня терзает ужас и стыд. Ты прав, в будущем я должна вести себя более рассудительно. Кажется, происходящее пагубно сказывается на моих нервах. В обычных обстоятельствах я бы ни за что не совершила подобную глупость.