Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 33)

Эмерсон нервно поглаживал подбородок.

– Пибоди, я виноват перед тобой. Но, честное слово, у меня и в мыслях не было тебя переиграть. Я сказал тебе правду: над гробницей нависла опасность – ее могут разграбить в любой момент.

– Я хоть когда-нибудь пасовала перед опасностью? – спросила я. – С каких это пор ты стал прибегать к позорным попыткам меня опекать?

– Честно говоря, я прибегал к ним уже не раз, – ответил Эмерсон. – Не сказать, что успешно, но, Пибоди, твое стремление сломя голову бросаться туда, куда и ангелы боятся ступить…

– Хватит, – прервал его Вандергельт. Он снял шляпу и методично вытирал с лица липкую пыль. Он будто бы не замечал, что пыль, которая, смешавшись с потом, приобрела консистенцию жидкого цемента, стекает и капает с его бородки.

– Не время ссориться, – продолжал он. – Я сейчас лопну от нетерпения. Черт возьми, что там, профессор?

– Конец прохода, – ответил Эмерсон. – А еще шахта или колодец. Я не смог через него перебраться. Там несколько кусков гнилого дерева – остатки моста или крышки…

– Воры притащили? – спросил Вандергельт, его голубые глаза смотрели внимательно.

– Возможно. В гробницах этого периода такие ловушки не редкость, так что грабители могли подготовиться заранее. Однако если они и нашли в конце дверь, сейчас тому нет никаких признаков – только глухая стена с изображением Анубиса.

– Гм. – Вандергельт почесал бородку, высвободив поток грязи, который заструился по его некогда чистому сюртуку. – Либо дверь спрятана за краской и штукатуркой, либо это тупик и погребальная камера находится в другом месте. Может быть, на дне шахты.

– Совершенно верно. Как видите, работы еще на много часов. Надо тщательно изучить каждый фут пола и потолка. Чем ближе мы к погребальной камере, тем больше вероятность наткнуться на ловушку.

– Тогда за дело, – возбужденно воскликнула я.

– Я это и предлагаю, – ответил Эмерсон.

В его голосе явственно слышался сарказм, но я решила пропустить колкость мимо ушей, сочтя его поведение простительным. Воображение рисовало волшебные картины. Детективный пыл уступил место археологической лихорадке. Я принялась за работу и уже просеивала первую порцию щебня, когда вспомнила, что так и не рассказала Эмерсону о признании Артура.

Я заверила себя, что нет нужды торопиться. Эмерсон наотрез откажется возвращаться в дом, не закончив работу, а Артур согласился не предпринимать никаких действий, пока нам не представится возможность вместе все обсудить. Я решила подождать до полудня и тогда уже поговорить с Эмерсоном начистоту.

Пускай завистники говорят, что в свете дальнейших событий мое решение было неразумным. Я не могу с этим согласиться. Только новая Кассандра со своим благословенным (или пагубным) даром предвидения могла бы сказать, что сулит нам будущее, а посети меня дурное предчувствие, Эмерсон все равно бы к нему не прислушался. Лучшим тому подтверждением была его реакция на мой рассказ об Артуре.

Мы собрались перекусить и отдохнуть под холщовым навесом, который соорудили, чтобы защитить меня от палящего солнца во время работы. Мэри была внизу и перерисовывала только что открытые фрески.

Работать она могла только во время полуденного перерыва, поскольку рабочие поднимали столько пыли, что невозможно было ни дышать, ни видеть. Карл, само собой, не отходил от нее ни на шаг. Вандергельт заглотил обед и тут же вернулся в гробницу, к которой его тянуло как магнитом. Не удержи я Эмерсона, он кинулся бы за ним.

– Я должна рассказать тебе о нашем ночном разговоре с Артуром, – сказала я.

Эмерсон ворчал и все норовил сбросить мою руку, вцепившуюся ему в рукав. Но, услышав мое заявление, застыл на месте.

– Прах его возьми, Амелия, я же велел тебе не выходить из комнаты. Зря я доверился Абдулле. Он у меня получит!

– Он не виноват.

– Не сомневаюсь.

– Тогда прекрати ворчать и послушай меня. Поверь, мой рассказ тебя заинтересует. Артур признался…

– Артур? Ты успела спеться с убийцей? Постой… Я думал, его зовут Чарльз.

– Я назвала его Артуром – ведь используй я его настоящую фамилию и титул, ты бы меня не понял. Его зовут не Милвертон.

Все это время Эмерсон лежал рядом со скучающим видом, но, когда я дошла до главного, перестал изображать безразличие.

– Боже мой! – воскликнул он. – Если он говорит правду…

– Я уверена, что да. У него нет причин лгать.

– Нет, особенно когда его слова можно проверить. Неужели он не понимает, что поставил себя в крайне неловкое положение?

– Конечно, понимает. Но я убедила его открыться. Вопрос в том, кому ему все рассказать.

– Гм-м. – Эмерсон подобрал ноги и, положа руки на колени, задумался. – Если он желает подтвердить свои права на титул и поместье, то придется предъявить доказательства. Нам лучше напрямую сообщить в Каир. Вот они удивятся.

– Да, особенно тому обстоятельству, что он находится с нами. Хотя я уверена, что официальным лицам, отвечающим за подобные вопросы, известно, что он является наследником. Как же я об этом не подумала! Разумеется, наследник лорда Баскервиля станет главным подозреваемым.

Эмерсон сдвинул густые брови.

– Только в том случае, если лорда Баскервиля и правда убили. Мне казалось, ты установила, что преступник – Армадейл.

– Я считала так, пока не узнала тайну Милвертона, то есть Артура, – терпеливо объяснила я. – Он, конечно, отрицает, что убил дядю…

– Неужели?

– Ты же не рассчитываешь, что он во всем сознается.

– Я – нет, но ты, насколько мне помнится, на это рассчитывала. Ладно, я поговорю с юным болваном сегодня вечером – или завтра, – и мы решим, как быть дальше. А теперь за работу. Мы и так потратили достаточно времени.

– Мне кажется, нам не стоит затягивать с этим делом, – сказала я.

– А мне так не кажется. Гробница – вот дело, которое не терпит отлагательств.

Мэри закончила копировать росписи и вернулась в дом, а мы продолжили работу. Чем дальше, тем больше я находила в щебне разнообразных предметов – здесь были и керамические осколки, и кусочки синего фаянса, и многочисленные бусины, сделанные из одинакового похожего на стекло материала. Бусины были очень мелкими, что затрудняло работу: чтобы не пропустить их, приходилось просеивать каждый кубический сантиметр.

Солнце клонилось к западу, и его лучи закрадывались под навес. Я по-прежнему выискивала бусины, когда на мою корзину упала тень; я подняла глаза и увидела мистера О'Коннелла. Он торжественно снял шляпу и присел на корточки.

– Досадно видеть, как хорошенькая женщина портит руки и цвет лица, – весело сказал он.

– Ваше ирландское обаяние на меня не действует, не старайтесь, – сказала я. – Мне начинает казаться, мистер О'Коннелл, что вы предвещаете недоброе. Стоит вам появиться – жди беды.

– Будьте снисходительны к бедному малому. На душе у меня паршиво, миссис Эмерсон, святая правда.

Он тяжело вздохнул. Я вспомнила свой план использовать этого самонадеянного юнца в наших интересах и несколько смягчилась.

– Значит, вам не удалось вернуть благосклонность мисс Мэри?

– Ума вам не занимать, миссис Э. Вы правы, она все еще на меня обижена, благослови Господь эту маленькую мучительницу.

– Вы знаете, что у нее есть и другие поклонники. В их компании она не станет скучать по нахальному рыжему журналисту.

– Этого-то я и боюсь, – мрачно ответил О'Коннелл. – Я только что из Баскервиль-хауса. Мэри отказалась меня видеть. Велела передать, чтобы я убирался восвояси, иначе она прикажет слугам выставить меня вон. Все кончено, миссис Э., святая правда. Я хочу перемирия и приму любые разумные условия, только помогите мне помириться с Мэри.

Я наклонила голову и притворилась, что занята работой, дабы скрыть довольную улыбку. Только что я была готова на любой компромисс, а теперь находилась в выигрышном положении и могла сама диктовать условия.

– Что вы предлагаете? – спросила я.

О'Коннелл, казалось, колебался, но, когда он заговорил, речь его звучала так гладко, что сомнений не оставалось – он заранее все обдумал.

– Обаянием меня Господь не обидел, спору нет, – скромно сказал он. – Но какой от этого толк, если Мэри нет рядом. Вот если бы мне предложили переехать в дом, тогда…

– Боже мой! Не представляю, как я могу это устроить, – сказала я потрясенно.

– С леди Баскервиль сложностей не возникнет. Она души во мне не чает.

– В том, что вы умаслите леди Баскервиль, я не сомневаюсь. К сожалению, Эмерсон – совсем другой случай.

– Я и к нему найду подход, – настаивал О'Коннелл.

– Как? – резко спросила я.

– Например, я могу представлять статьи ему на одобрение, прежде чем отправлять их в редакцию.

– И вы согласитесь на это пойти?

– Чертовски не хотелось бы – простите, мэм, вырвалось, – ужасно не хотелось бы этого делать. Но я готов, если это поможет мне достичь цели.

– Ах, любовь, – усмехнулась я. – Правду говорят: это нежное чувство и грешника наставит на путь истинный.

– Скорее, лишит умного человека рассудка, – мрачно ответил О'Коннелл.