Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 32)

Говорят, что признание очищает душу. Оно и вправду вернуло юноше душевное спокойствие. Он удалился пружинистой походкой, насвистывая себе под нос.

Но как тяжело было у меня на сердце, когда я направилась к Абдулле, чтобы уверить его в своей безопасности. Я чувствовала приязнь к Артуру – и не потому, что, как утверждал Эмерсон, он был красив и являл образчик английской мужественности, а потому что был добр и обладал веселым нравом. Определенные стороны его характера меня настораживали – я вспомнила, как он описывал своего непутевого родителя. Непринужденность, с которой Артур рассказывал, как подделал бумаги, эта глупая романтическая затея завоевать уважение дяди и кое-что еще указывали на то, что влиянию кроткой матери не вполне удалось преодолеть безрассудство, унаследованное им от отца. Я желала молодому человеку добра, но опасалась, что своим пусть и достоверным рассказом он всего лишь пытался завоевать мое расположение прежде, чем правда выйдет наружу, что неизбежно случится, когда он заявит права на титул.

Я обнаружила Абдуллу, если можно так сказать, притаившимся за пальмой. На мой вопрос о женщине в белом он ответил, что ничего не видел.

– Я ведь смотрел на вас, – добавил он, – вернее, в темноту, в которой вы скрылись, и ни разу не отвел глаз. Ситт-Хаким, не говорите об этом господину Эмерсону.

– Не будь таким трусом, Абдулла, – ответила я. – Я объясню, что ты пытался мне помешать.

– Может, тресните меня по затылку, а я покажу ему синяк?

Я сперва подумала, что он шутит, но, хотя чувство юмора у Абдуллы неплохое, эта шутка была совсем не в его духе.

– Не говори глупостей, – сказала я.

Абдулла простонал.

Мне не терпелось поведать Эмерсону, что я раскрыла убийство лорда Баскервиля. Конечно, оставались кое-какие детали, но я не сомневалась, что, хорошенько поразмыслив, без труда найду разгадку. Я намеревалась заняться этим немедленно, но, к несчастью, заснула прежде, чем успела прийти к каким-либо выводам.

Проснувшись, я первым делом подумала, как там Эмерсон. Рассудок твердил мне: случись беда, в доме бы уже поднялся переполох. Но любовь не подчиняется логике, и именно любовь гнала меня в Долину.

Несмотря на ранний час, во дворе я застала Сайруса Вандергельта. Я впервые видела его в рабочем наряде, а не в одном из белоснежных льняных костюмов, в которых он обычно щеголял. Его твидовый пиджак был скроен так же прекрасно, как и остальные предметы его гардероба, и мало походил на неприглядные одеяния, к которым так неравнодушен мой муж. На голове у Вандергельта красовалось военного покроя кепи от солнца, опоясанное красно-бело-синей лентой. Увидев меня, он с бойким видом снял его и предложил мне руку, чтобы проводить к завтраку.

Леди Баскервиль редко присоединялась к нам в это время. Я слышала, как мужчины говорили, что ей необходим длительный отдых, но я-то знала, что она тратит это время на свой туалет; вне всяких сомнений, ее неестественно совершенная красота была результатом многочасовых усилий.

Представьте мое удивление, когда мы обнаружили, что леди уже сидит за столом. Сегодня она не стала тратить время на прихорашивания и поэтому выглядела на свой возраст. Веки отекли, под глазами проступили круги, а у рта легли усталые складки. Вандергельт, пораженный ее видом, ахнул. Леди Баскервиль сказала, что плохо спала, и поделилась бы с нами подробностями, если бы Милвертон – вернее, Артур Баскервиль – не влетел в столовую, рассыпаясь в извинениях за то, что проспал.

Из всех собравшихся только он – человек, которого было в чем упрекнуть, – выглядел веселым и отдохнувшим. Артур то и дело улыбался и бросал в мою сторону исполненные благодарности взгляды, что уверило меня в том, что хандра его прошла. Очередное проявление незрелости, на которую я обратила внимание вчера: излив душу человеку старше и мудрее, он почувствовал себя совершенно свободным от всякой ответственности.

– А где же мисс Мэри? – спросил он. – Нужно торопиться. Миссис Эмерсон наверняка хочет поскорее увидеться с мужем.

– Предполагаю, она занята матерью, – ответила леди Баскервиль резким тоном, который появлялся у нее всякий раз, когда речь шла о мадам Беренджериа. – Не знаю, о чем вы думали, когда позволили этой несносной женщине переехать. Теперь уж ничего не поделаешь, но я наотрез отказываюсь оставаться с ней наедине.

– Поедемте с нами, – предложил Вандергельт. – Мы обустроим для вас чудесный уголок в тени.

– Благодарю, друг мой, но я слишком слаба. После всего, что я видела ночью…

Вандергельт заглотил приманку, выразил озабоченность и попросил рассказать, что стряслось. Я приведу ответ леди Баскервиль в кратком пересказе, ибо он изобиловал охами, ахами и драматическими описаниями. Если откинуть всю мишуру, суть сводилась к следующему. Леди Баскервиль, страдая бессонницей, подошла к окну и увидела, как между деревьев плывет уже хорошо знакомое нам привидение в белых одеждах. Оно исчезло в скалах.

Я посмотрела на Артура и по простодушному лицу поняла его намерения. Глупый мальчишка готов объявить, что мы тоже видели даму в белом, – и тогда придется поведать всем о нашей ночной встрече. Надо было его опередить. Я со всей силы дернула ногой под столом, но в спешке промахнулась и попала мистеру Вандергельту по лодыжке. Удар, однако, возымел нужный эффект – крики и извинения дали Артуру время одуматься.

Вандергельт продолжал уговаривать леди Баскервиль поехать на раскопки и, когда она отказалась, вызвался остаться с ней.

– Мой дорогой Сайрус, – сказала она с любезной улыбкой, – вы же жить не можете без вашей противной грязной гробницы. Ни за что на свете я не лишу вас этого удовольствия.

Последовал длинный нелепый спор; в конце концов было решено, что с дамами останется Артур. Мы с Вандергельтом собрались в путь, а в последнюю минуту к нам, бормоча извинения, примкнула запыхавшаяся Мэри. Переживая, что мы опаздываем, я понеслась вперед с такой скоростью, что даже длинноногий американец поспевал за мной с трудом.

– Тпру, миссис Амелия! – (А может, это было «eй-ей» – в общем, какое-то американское выражение, которым останавливают лошадей.) – Если не сбавим темп, бедная мисс Мэри выбьется из сил еще до начала работы. Поверьте, у нас нет поводов для беспокойства: если бы какая-нибудь ранняя пташка обнаружила профессора, бьющегося в луже крови, нам бы давно сообщили.

И хотя он пытался меня успокоить, мне показалось, что можно было выразиться иначе.

После ночи, проведенной порознь, я ожидала, что Эмерсон встретит меня с бо́льшим энтузиазмом. Мгновение он смотрел на меня невидящим взглядом, как будто силился вспомнить, кто я такая. Когда его все-таки озарило, он уставился на меня с недовольным видом.

– Ты опоздала, – сказал он с упреком. – Живо приступай к работе. Мы уже изрядно тебя опередили – рабочие нашли в щебне множество всякой мелочи.

– Да что вы говорите, – протянул Вандергельт, поглаживая свою козлиную бородку. – Недобрый знак, профессор?

– Я уже говорил, что подозреваю, что в древности здесь побывали грабители, – отрезал Эмерсон. – Это совсем не значит…

– Ясно-ясно. Позвольте мне взглянуть одним глазком, как продвигается работа? А потом обещаю взяться за дело. Если хотите, буду носить корзины.

– Так уж и быть, – сказал Эмерсон своим самым нелюбезным тоном. – Но не мешкайте.

Только самый фанатичный энтузиаст посчитал бы нужным проводить подобный осмотр, поскольку находиться в расчищенном метров на пятнадцать проходе было сущей мукой.

Тоннель резко уходил вниз, в удушающую бездонную темноту, которую освещал только тусклый свет фонарей. Воздух был пропитан зловонной тысячелетней затхлостью, а духота стояла такая, что рабочие разделись, насколько позволяли приличия. От малейшего движения из-под заполнявших коридор обломков известняка поднималось облако белой пыли. Кристаллическая пудра оседала на потных телах и придавала рабочим весьма устрашающий вид: мертвенно-бледные фигуры походили на прокаженных; они маячили в туманном сумраке, словно ожившие мумии, которые собрались дать отпор нарушителям их спокойствия.

Процессия из нарисованных богов, частично скрытая за грубо сколоченными лесами, торжественно шествовала в темноту: бог мудрости Тот с головой ибиса, богиня истины Маат, Изида и ее сокологоловый сын Гор. Но тут я заметила кое-что такое, отчего позабыла и о чрезвычайных неудобствах, и о спертом воздухе. Груда щебня. В начале раскопок она полностью закрывала проход. Теперь же ее высота едва была нам по плечи, оставляя зазор между вершиной и потолком.

Мельком взглянув на фрески, Вандергельт взял фонарь и направился прямиком к куче. Привстав на цыпочки, я заглянула ему через плечо – в проем, в который он посветил. С той стороны уровень мусора резко уходил вниз. В тени, куда свет от фонаря не дотягивался, виднелось темное пятно – конец тоннеля, как и вход в гробницу, был забаррикадирован каменной плитой.

Не успели мы открыть рот, как Эмерсон властным жестом указал в сторону выхода, и мы направились за ним к подножию лестницы. Вытирая пыль со лба, по которому струился пот, я с упреком посмотрела на мужа.

– Так вот почему ты остался дежурить? Как ты мог, Эмерсон? Разве мы не привыкли вместе делить радости новых открытий? Я уязвлена твоей подлостью!