Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 29)

– Тогда почему бы вам не выразить их предмету вашего поклонения? Вы делали ей предложение?

Милвертон вздохнул.

– Как я могу? Разве мне есть что ей предложить, в моем-то положении…

Внезапно он поперхнулся и осекся на полуслове.

Я охотно поверю, что у меня у самой на секунду перехватило дыхание, когда я поняла значимость этой предательской паузы. Если бы Милвертон таким образом закончил фразу или позволил ей оборваться на горькой нерешительной ноте, я бы решила, что он имеет в виду свое положение в обществе, юность и отсутствие постоянного дохода. Но мои детективные инстинкты – результат природной склонности и весьма изрядного опыта – немедленно подсказали мне истинное значение этого приступа удушья. Благодатный покров темноты и вскружившее голову женское участие усыпили его бдительность – Милвертон чуть не признался!

Обостренный детективный инстинкт беспощадно подавляет добрые чувства. Мне совестно признаться, что мои последующие слова были продиктованы не сочувствием, а тактической хитростью. Я твердо вознамерилась усыпить бдительность Милвертона и выудить из него признание.

– Ваше положение не из легких, – сказала я, – но я уверена, что Мэри не оставит вас, если любит. Так поступила бы любая женщина.

– Правда? И вы?

Не успела я ответить, как он повернулся и схватил меня за плечи.

Должна признаться, что тут мне стало не по себе, и мой детективный пыл слегка поутих. Вокруг царила кромешная тьма, высокая фигура Милвертона нависла надо мной, как привидение: казалось, он утратил человеческий облик. Я чувствовала горячее дыхание, его пальцы больно впивались в кожу. Возможно, я несколько переоценила свои силы.

Я не успела совершить какую-нибудь глупость – позвать на помощь или ударить мистера Милвертона зонтиком, – поскольку в этот момент темноту пронзил серебристый свет. Луна, почти полная, взошла над скалами. Я забыла, что это явление неизбежно: облака в Луксоре редки. В южных краях лунный свет столь чист и прозрачен, что в его лучах можно читать книгу – хотя кому придет в голову обратить свои глаза к стерильной печатной странице, когда перед ним открывается волшебный серебристый пейзаж, испещренный тенями? Лунный свет в древних Фивах! Неудивительно, что эта тема то и дело появляется на страницах литературных шедевров!

Мое слабое перо, движимое умом, более склонным к холодным рассуждениям, нежели к поэзии, хотя и не совсем равнодушным к ее влиянию… Итак, мое слабое перо не смеет соперничать с излияниями более одаренных писателей. Как бы то ни было, свет дал мне возможность рассмотреть лицо мистера Милвертона: будучи в крайнем возбуждении, он приблизился ко мне почти вплотную. К своему великому облегчению, в его приятных чертах я разглядела лишь волнение и беспокойство и ни следа помешательства, которое боялась там увидеть.

Тот же свет позволил Милвертону рассмотреть мое лицо, на котором, должно быть, проступили следы тревоги. Он тут же ослабил хватку.

– Простите меня. Я… я не в себе, миссис Эмерсон, определенно не в себе. В последние несколько недель со мной творится неладное. Я этого больше не вынесу. Я должен все рассказать. Могу я вам признаться? Могу ли довериться?

– Безусловно! – воскликнула я.

Молодой человек глубоко вздохнул и, расправив плечи, выпрямился в полный рост. Он приоткрыл рот…

И в это самое мгновение протяжный вопль эхом прокатился по каменной пустоши. На секунду я решила, что это мистер Милвертон завыл как оборотень. Но он был ошарашен не меньше моего. Я тут же сообразила, что из-за акустических особенностей этой местности звук, источник которого находился на некотором расстоянии, казался удивительно близким. Луна полностью взошла, и, когда я огляделась в поисках источника душераздирающего крика, моим глазам открылась тревожная картина.

Эмерсон бежал, перепрыгивая через валуны и пролетая над расщелинами. За ним клубилось облако серебристой пыли, и нужно сказать, что страшные вопли моего мужа в сочетании с такого рода эктоплазмическим сопровождением могли вселить ужас в любое суеверное сердце.

Он мчался в нашу сторону, но наискосок от тропы. Размахивая зонтиком, я бросилась ему наперерез.

Поскольку я правильно рассчитала точку пересечения наших траекторий, мне удалось его перехватить. Я знала, с кем имею дело, поэтому не стала тратить время – вместо того чтобы тронуть его за плечо или дернуть за рукав, я бросилась на него всем телом, и мы кубарем покатились по земле. Эмерсон, как и ожидалось, оказался повержен.

Когда он перевел дух, залитый лунным светом ландшафт вновь откликнулся эхом на его бурные крики, правда, на этот раз они представляли собой поток отборной брани и почти всецело были направлены в мой адрес. Присев на удобный валун, я ждала, пока Эмерсон угомонится.

– Это уже слишком, – заметил он, приняв сидячее положение. – Мало того что на меня точат зубы все религиозные фанатики и злобные безумцы Луксора, так еще и собственная жена чинит мне препятствия. Я гнался за ним, Амелия, – и почти догнал! Если бы не ты, я бы поймал негодяя.

– Уверяю тебя, что нет, – сказала я. – Его давно след простыл. Он наверняка скрылся за камнями, пока ты выл и метался в разные стороны. Кто это был?

– Думаю, Хабиб, – ответил Эмерсон. – Я мельком видел тюрбан и развевающийся халат. Проклятье, Амелия, я же почти…

– А я почти узнала тайну мистера Милвертона, – сказала я с изрядной досадой. – Он уже готов был сознаться в преступлении. Прошу тебя, научись сдерживать свою юношескую joie de vivre[15], которая побуждает тебя действовать прежде…

– Кто бы говорил! – закричал Эмерсон. – Joie de vivre – слишком мягкое выражение для неисправимой самонадеянности, которая побуждает тебя строить из себя…

Прежде чем он успел закончить свое оскорбительное замечание, к нам подоспели остальные участники экспедиции. Последовали взволнованные вопросы и объяснения. Затем мы снова двинулись в путь, поскольку Эмерсон с неохотой признал, что бессмысленно гнаться за тем, кого давным-давно след простыл. Он потер ногу и, театрально хромая, возглавил процессию.

И снова я оказалась рядом с мистером Милвертоном. Он предложил мне руку, и я увидела, что он с трудом пытается подавить улыбку.

– До меня долетели обрывки вашего разговора, – начал он.

Я попыталась вспомнить, что именно сказала Эмерсону. Мы точно говорили про признание. Но, когда Милвертон продолжил, я с облегчением поняла, что этой реплики он не слышал.

– Не сочтите за грубость, миссис Эмерсон, но я нахожу ваши отношения с профессором весьма любопытными. Неужели обязательно было сбивать его с ног?

– Конечно. Когда Эмерсон в ярости, его можно остановить лишь грубой силой. Если бы я на него не набросилась, он бы бежал до тех пор, пока не сорвался с утеса или не застрял в расщелине.

– Понимаю. Но мне показалось, что он… гм… не слишком признателен вам за заботу о его благополучии.

– Такие уж у него манеры, – сказала я.

Эмерсон, который по-прежнему слишком старательно и крайне неубедительно изображал хромоту, ушел недалеко, но я и не думала понижать голос.

– Как и все англичане, он не любит выражать свои истинные чувства на людях. Но, уверяю вас, за закрытыми дверями он самый ласковый и нежный…

Этого Эмерсон стерпеть не мог, поэтому обернулся и завопил:

– Эй, там, поторопитесь – ползете как черепахи!

Итак, крайне раздосадованная, я оставила всякую надежду вернуться к нашему разговору с Милвертоном. После того как мы начали наш крутой и опасный спуск, у нас больше не было возможности побеседовать по душам. На подходе к дому, огоньки которого виднелись через кроны пальм, нас встретил мистер Вандергельт: он начал беспокоиться, что мы задерживаемся, и решил отправиться на поиски.

Когда мы зашли во двор, Милвертон поймал меня за руку.

– Вы говорили искренне? – прошептал он. – Когда заверили меня…

Из еле тлевших угольков надежды разгоралось счастливое пламя.

– Не сомневайтесь, – прошептала я в ответ, – я говорила со всей искренностью.

– Амелия, чего вы там шепчетесь? – проворчал Эмерсон. – Поторопись, будь любезна.

Я обхватила ручку зонтика и еле сдержалась, чтобы не ударить его.

– Иду, – ответила я. – Не жди меня.

Мы уже подошли к двери, когда голос прошептал мне в ухо:

– В полночь на галерее.

Как только мы оказались в доме, Эмерсон бросился в нашу комнату так стремительно, словно за ним гнались демоны, – хотя, справедливости ради, отдаленное эхо громогласного голоса, который мог принадлежать единственно мадам Беренджериа, оправдывало его поспешность. Когда я зашла в комнату, Эмерсон стал причитать и морщиться, после чего продемонстрировал ссадины и царапины и вменил мне в вину, что я явилась тому причиной.

Я не обратила внимания на его капризы.

– Эмерсон! – горячо воскликнула я. – Никогда не угадаешь, что произошло. Несмотря на твою глупую выходку…

Эмерсон запротестовал. Я продолжила, повысив голос:

– Мне удалось завоевать доверие мистера Милвертона. Он хочет признаться!

– Нельзя ли орать погромче? – сказал Эмерсон. – Еще не все в доме тебя слышали.

Несмотря на грубую форму, упрек был справедлив. Я понизила голос до шепота:

– Он сам не свой, Эмерсон. Уверена, убийство было непреднамеренным – ему пришлось.

– Гм. – Встав на половик, Эмерсон стянул рубашку и начал тереть себя губкой. – Что именно он сказал?