Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 27)

Естественно, я скрыла свои чувства с присущим мне достоинством, а когда мы отправились в Долину, и вовсе воспрянула духом. Стояло великолепное утро, обычное для Верхнего Египта. Восходящий диск солнца величественно поднимался над восточными горами, и его золотые лучи, казалось, обнимали нас ласковыми руками, как бог Атон обнимал божественного монарха, своего сына.

И все же дню, который начался столь безмятежно, суждено было принести с собой одни несчастья. Только мы добрались до гробницы, как тут же столкнулись лицом к лицу с имамом. Потрясая длинным посохом, он разразился пламенной речью, угрожал нам смертью и всяческими карами и указывал на заклеенный пластырем лоб Эмерсона как на очередное свидетельство фараонова проклятия.

Эмерсон этого никогда не признает, но я убеждена, что его забавляют подобные стычки. Он скрестил руки на груди и принял скучающе-любезный вид. Разок даже зевнул. Его противник все говорил и говорил, не встречая отпора, пока в конце концов не произошло неизбежное. Слушатели тоже начали проявлять признаки скуки, поскольку имам начал повторяться и долгожданный диспут обернулся монологом. Наконец, как случается даже с самым ярым фанатиком, проклятия иссякли и у имама. Когда он замолк, Эмерсон еще немного помедлил и выжидающе склонил голову. После чего вежливо сказал:

– Вы закончили? Ваше святейшество, благодарю вас за интерес к нашей работе, – и, аккуратно обогнув разгневанного священнослужителя, спустился в гробницу.

Не прошло и часа, как случилось очередное происшествие. Услышав доносящиеся из гробницы крики, я пошла посмотреть, что стряслось, и обнаружила там Карла и мистера Милвертона, которые стояли друг напротив друга с весьма воинственным видом. Милвертон расставил ноги и вскинул кулаки; Карл сопротивлялся удерживающему его Эмерсону и требовал, чтобы его отпустили и позволили отплатить за оскорбление. Судя по распухшей челюсти Карла, словесной перепалкой дело не ограничилось.

– Он оскорбил мисс Мэри, – крикнул Милвертон, сохраняя боксерскую стойку.

Карл разразился пламенной тирадой на немецком. Нет, он не оскорблял девушку; это Милвертон ее оскорбил, а когда Карл возмутился, Милвертон дал ему в челюсть.

Обычно бледное лицо Милвертона налилось краской, и драка бы возобновилась, если бы Эмерсон не сжал железной рукой бицепс одного юноши и не удержал другого за воротник.

– Какая нелепость! – Мэри, которая до этого тихо стояла в стороне, вышла вперед.

Ее щеки порозовели, а глаза блестели. Она была удивительно хороша в эту минуту, и на мгновение все мужчины, включая моего мужа, прекратили спор и застыли, глядя на нее в нескрываемом восхищении.

– Никто меня не оскорблял, – заявила она. – Я ценю ваше стремление защитить меня. Но вы оба ведете себя ужасно глупо, и я требую, чтобы вы немедленно пожали друг другу руки и помирились, как порядочные люди.

Эта речь, сопровождаемая томным взором из-под густых черных ресниц, которым Милвертон с Карлом были награждены в равной степени, не слишком посодействовала их сближению, но заставила предпринять пусть неискреннюю, но все же попытку к примирению. Они сухо соприкоснулись кончиками пальцев. Мэри улыбнулась. Эмерсон всплеснул руками. Я вернулась к мусорной куче.

После полудня Эмерсон присоединился ко мне.

– Как продвигается работа? – добродушно спросил он, обмахиваясь шляпой.

Мы тихо разговаривали о том о сем, когда Эмерсон отвел взгляд, и его лицо приняло такое выражение, что я в испуге обернулась.

К нам приближался фантастического вида кортеж. Во главе его шли шестеро мужчин; они несли на своих согбенных плечах два длинных шеста, на которых в свою очередь балансировала конструкция, по форме напоминавшая короб, плотно закрытый со всех сторон занавесками. Она сильно раскачивалась из стороны в сторону, и носильщики пошатывались под ее явно немалым весом. Беспорядочная толпа туземцев в тюрбанах и длинных халатах сопровождала это удивительное шествие.

Не без труда процессия добралась до места, где мы стояли и смотрели на нее во все глаза. За паланкином я увидела человека в европейской одежде. Шляпа была плотно надвинута на лоб, но несколько выбившихся рыжих прядей позволяли опознать личность, которую он, очевидно, не стремился обнаружить.

Тяжело дыша и обливаясь потом, носильщики остановились и опустили носилки. К несчастью, поскольку двигались они вразлад, паланкин накренился и исторг из себя на землю крупную фигуру, где она распласталась со страдальческими криками. Я уже догадалась, кто находился в этой странной конструкции. Только один человек в Луксоре решился бы путешествовать таким способом.

На мадам Беренджериа был льняной балахон – грубая копия изящных платьев с драпировкой, которые носили высокородные египтянки во времена фараонов. Вследствие падения ее туалет претерпел некоторые изменения, так что нашему взору предстало воистину ужасающее количество жирной белой плоти. Черный парик, окруженный облаком мошек, сполз мадам на глаза.

Эмерсон стоял, упершись руками в бока, и смотрел сверху вниз на извивающуюся фигуру мадам.

– Помогите же ей встать, О'Коннелл, – сказал он. – А если хотите избежать отвратительной сцены, засуньте ее обратно в эту штуковину и увезите прочь.

– Мистер О'Коннелл не имеет ни малейшего желания предотвращать скандалы, – сказала я. – Он их провоцирует.

Мой ехидный комментарий привел молодого человека в чувство. Он улыбнулся и заломил шляпу, что придало ему весьма бравурный вид.

– Вы несправедливы, миссис Эмерсон. Кто-нибудь, помогите мне. Один я не справлюсь, это уж точно.

Носильщики с проклятьями рухнули на землю, тяжело дыша. Было ясно, что помощи мы от них не дождемся. Я поняла, что Эмерсон не намерен прикасаться к распростертому перед ним телу – справедливости ради, я не могла поставить ему это в вину, – и присоединилась к мистеру О'Коннеллу, который пытался поднять мадам Беренджериа на ноги. Нам это удалось, но в результате я, кажется, потянула себе спину.

На переполох из гробницы вышли остальные. Я отчетливо слышала, как Мэри произнесла слово, которое не ожидала когда-нибудь услышать из уст благовоспитанной английской девушки.

– Мама, боже, что ты здесь делаешь? Тебе не следовало приезжать. Тут жарко, ты устала…

– Мне был голос. – Мадам Беренджериа сбросила руку дочери, которую та положила ей на плечо. – Мне велено было прийти. Я должна передать предостережение. Дитя мое, тебе не место здесь!

– Проклятье, – сказал Эмерсон. – Быстрее, Амелия, зажми ей рот!

Конечно, я не сделала ничего подобного. Было уже поздно. Глазеющие туристы, туземцы, которые сопровождали паланкин, – все замерли в ожидании. Со своей неподражаемой интонацией мадам продолжала:

– Я предавалась благочестивым мыслям перед алтарем Амона и Сераписа, повелителя подземного царства, когда мне случилось предзнаменование. Опасность! Беда! Я должна была любой ценой прийти сюда и предупредить тех, кто оскверняет могилу. Материнское сердце придало бедной женщине сил броситься на помощь своему чаду…

– Мама! – Мэри топнула ногой. Так, вероятно, выглядела Клеопатра во время противостояния с Цезарем – если возможно представить себе Клеопатру в кофточке и прогулочной юбке, со слезами стыда на глазах.

Мадам Беренджериа замолчала, но лишь потому, что сказала все, что хотела. Ее злобный маленький рот сжался в самодовольной усмешке.

– Прости меня, мама, – сказала Мэри, – я не хотела дерзить, но…

– Я прощаю тебя, – сказала мадам.

– …Но тебе не следует так говорить. Ты должна тотчас вернуться домой.

Один из носильщиков понимал по-английски. Он застонал и умоляюще обратился к Мэри на арабском. Смысл его речи, несмотря на витиеватые проклятия и причитания, был вполне ясен. Они с товарищами надорвали себе спины и не в состоянии нести мадам дальше.

Эмерсон нашел выход из этого затруднительного положения путем угроз и подкупа. Когда цена достигла удовлетворительной отметки, выяснилось, что спины носильщиков в полном порядке. Долго не церемонясь, мы затолкали мадам Беренджериа в паланкин, сопротивляясь ее попыткам обнять Эмерсона, которого она нежно звала Рамсесом Великим, возлюбленным супругом. С жалобным стоном носильщики взялись за носилки, когда из-за занавесок вновь вынырнула всклокоченная голова. Мадам со всей силы ткнула ближайшего носильщика.

– К дому лорда Баскервиля, – сказала она.

– Нет, мама! – воскликнула Мэри. – Леди Баскервиль не желает… Неприлично будет явиться к ней без приглашения.

– Доброе дело не нуждается в приглашении, – последовал ответ. – Я направляюсь туда, чтобы набросить свой охранительный покров на запятнанный кровью дом. Молитвой и благочестивым служением я отведу опасность.

Внезапно оставив возвышенный тон, она добавила:

– Я взяла твои вещи, Мэри. Можешь не заезжать в Луксор.

– Ты хочешь… хочешь сказать, что намерена остаться? – У Мэри перехватило дыхание. – Мама, это невозможно…

– Я ни за что не останусь ночевать в доме, где меня чуть не убили в собственной постели.

– Почему бы вам не отвести опасность благочестивым служением и молитвой? – осведомилась я.

Мадам Беренджериа смерила меня гневным взглядом.

– Вы не хозяйка в Баскервиль-хаусе. Пусть ее светлость откажет мне, если на то пошло.

Она снова ткнула носильщика.