Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 21)

Надо сказать, я прониклась большим уважением к детям, безропотно таскавшим корзины с мусором. Я не могла понять, как они так порхают туда-сюда, распевая песенки и подшучивая друг над другом, в то время как я обливаюсь потом и испытываю незнакомые и не самые приятные ощущения в разных частях тела. Со временем туристов поприбавилось, и в дополнение к ограде вокруг гробницы пришлось протянуть веревки вдоль дорожки, ведущей к мусорной куче. Самые нахальные туристы не обращали на них внимания, и мне то и дело приходилось оттеснять глупых зевак в сторону. Я почти ослепла от солнца, пыли и пота и расталкивала всех без разбора, поэтому, когда на моем пути выросла фигура, облаченная в весьма изысканное светло-серое платье, отороченное черным кружевом, я не преминула легонько ткнуть ее локтем. Крик и последовавший за ним мужской возглас заставили меня остановиться. Я вытерла лоб рукавом, чтобы лучше видеть, и узнала леди Баскервиль. Из-за корсета она не могла согнуться в талии, а потому плашмя повалилась на спину. Неподвижная, как истукан, она уперлась каблуками в землю, а мистер Вандергельт поддерживал ее за плечи. Она гневно смотрела на меня из-под украшенной цветами шляпки, съехавшей ей на лоб.

– Доброе утро, миссис Эмерсон, – сказал мистер Вандергельт. – Надеюсь, вы простите мне, что я не снимаю шляпу.

– Конечно. Доброе утро, леди Баскервиль, я вас не заметила. Простите, я должна опустошить эту корзину.

Когда я вернулась, леди Баскервиль уже встала и успела поправить как шляпку, так и свое душевное равновесие. Увидев меня – растрепанную, мокрую, покрытую пылью, – она без труда вернула себе прежнее самообладание. После чего одарила меня сочувственной улыбкой.

– Дражайшая миссис Эмерсон, вот уж не ожидала увидеть вас за черной работой.

– Мне пришлось, – бросила я. – Нам не хватает рабочих.

Я окинула леди Баскервиль взглядом – лицо ее застыло от возмущения – и добавила:

– Надеюсь, мистеру Милвертону лучше?

– Мне сказали, что вы навещали его сегодня, – ответила она, семеня за мной, ведь я не собиралась отрываться от работы из-за пустяка.

– Да, и велела ему оставаться дома.

Я хотела продолжить свой путь, как вдруг раздавшийся из гробницы крик заставил меня бросить корзину и пуститься бегом. Собравшиеся зеваки, почувствовав значимость этого вопля, так тесно столпились у входа, что мне пришлось проталкиваться к лестнице, и только яростная жестикуляция Эмерсона помешала некоторым из них спуститься за мной.

Так как работы велись близко к входу, искусственного освещения не требовалось, и мои глаза не сразу привыкли к сумраку, резко сменившему солнечный свет. Тогда я и увидела, что вызвало такой переполох. На одной из стен, расчищенной на несколько футов, обнаружился фрагмент росписи. На нем был изображен мужской торс, в величину больше натуральной. Одна рука была поднята в благословении. Краски блестели столь же ярко, как в далекий день, когда их нанес на стену художник: красно-коричневая кожа, коралловые, зеленые и ляпис-лазурные бусины ожерелья-воротника, золотые перья, венчающие черноволосую голову.

– Амон, – воскликнула я, узнав символы этого бога. – Эмерсон, это великолепно.

– Прекрасная работа, не хуже, чем в гробнице Сети I, – сказал Эмерсон. – Нужно действовать осторожно, чтобы не повредить краску.

– Вы хотите расчистить весь мусор? – спросил Вандергельт, спустившийся вслед за нами. – Почему бы не проделать в нем туннель, чтобы поскорее добраться до погребальной камеры?

– Потому что я не стремлюсь к журналистским сенсациям и ни за что не дам гурнехцам возможность разграбить усыпальницу.

– Что ж, ваша правда, – с улыбкой сказал Вандергельт. – Я бы с радостью остался, профессор, но должен отвезти леди Баскервиль домой.

Работа кипела до раннего вечера. К этому времени мы расчистили туннель на пару ярдов, и нашему взору предстали две великолепные фрески, по одной на каждой стене. Они изображали процессию богов. Нам явились не только Амон, но и Осирис, и Мут с Исидой. На фресках также имелись надписи, которые Карл старательно копировал, но, к нашему разочарованию, мы так и не обнаружили на них имя владельца гробницы.

Заперев железную решетку и небольшой сарайчик, построенный для хранения инструментов, мы отправились обратно в Баскервиль-хаус. Пока мы двигались на восток, тьма простирала к нам свои длинные бархатно-синие руки, а позади, на западе, последние мрачные отголоски заката полосовали небо глубокими ранами.

Эмерсон осуждает и может и дальше осуждать излишнюю роскошь, но я заметила, что он не постеснялся воспользоваться удобствами замечательной ванной комнатки, расположенной рядом с нашей спальней. Пока я завершала собственное омовение, я услышала, как слуги заново наполняют глиняные чаны. Признаюсь, ощущение прохладной воды после дня, проведенного в жаре и пыли, весьма приятно. Эмерсон последовал моему примеру, и я улыбнулась, когда он начал распевать во все горло веселую песенку. Если не ошибаюсь, в ней описывались похождения юного гимнаста.

В элегантной гостиной для нас был накрыт поздний чай. Окна выходили на увитую плющом веранду, и комнату наводнял запах жасмина.

Мы пришли первыми, но не успела я занять свое место у чайного столика, как к нам присоединились Карл и мистер Милвертон, а спустя мгновение через балконную дверь с непринужденностью старого знакомого зашел мистер Вандергельт.

– Меня пригласили, – заверил он меня, склонившись к моей руке. – Но что скрывать, я бы все равно как-нибудь пролез, ведь мне не терпится услышать о ваших находках. А где леди Баскервиль?

При этих словах в комнату в пене оборок и кружев вплыла и сама леди, в руках у нее была веточка сладкого белого жасмина. После спора (разумеется, весьма любезного) о том, кому из нас разливать благородный напиток, я наполнила чашки. Эмерсон нехотя согласился прочитать короткую, но содержательную лекцию о сегодняшних находках.

Как человек великодушный, он начал с рассказа о моих и правда немалых заслугах. Последние несколько часов я просеивала мусор, который мы вынесли из прохода. Далеко не все археологи в поисках серьезных открытий считают нужным утруждать себя этим занятием, но Эмерсон всегда настаивает, чтобы мы обследовали каждый квадратный дюйм извлеченного сора, и сегодня наши усилия были вознаграждены. Не без гордости я предъявила поднос со своими находками: кучку глиняных черепков (заурядная лощеная керамика), горстку костей (останки грызуна) и медный нож.

Леди Баскервиль рассмеялась.

– Моя бедная миссис Эмерсон, столько сил ради горстки мусора.

Мистер Вандергельт огладил свою эспаньолку.

– А вот я так не думаю, мэм. Может, на вид они и неказисты, но, лопни моя селезенка, это что-нибудь да значит. Скверный знак – да, профессор?

Эмерсон с неохотой кивнул. Он не любит, когда кто-то предвосхищает его блестящие выводы.

– А вы проницательны, Вандергельт. Это осколки сосуда, в котором хранили благовонное масло. Я имею серьезные основания подозревать, леди Баскервиль, что мы не первые, кто нарушил покой фараона.

– Я не понимаю. – Леди Баскервиль повернулась к Эмерсону, трогательно заломив руки в смятении.

– Все же ясно как день! – воскликнул Карл. – Благовонные масла клали в гробницу вместе с едой, одеждой, мебелью и другими полезными предметами, которые могли понадобиться покойнику в следующей жизни. Мы знаем об этом из рельефных изображений на стенах гробниц и одного папируса, в котором…

– Прекрасно, прекрасно, – перебил его Эмерсон. – Карл хочет сказать, леди Баскервиль, что такие осколки могли оказаться в главном коридоре в одном-единственном случае: если вор обронил сосуд по пути из погребальной камеры.

– Или на пути в нее, – весело предположил Милвертон. – Мои слуги вечно разбивают посуду.

– В таком случае осколки бы подмели, – сказал Эмерсон. – Нет, я почти уверен: в гробницу уже входили. Судя по неоднородному составу мусора, заполняющему коридор, в нем прорывали проход.

– А потом закопали? – сказал Вандергельт и шутливо погрозил Эмерсону пальцем. – Нет уж, профессор, вы нам зубы не заговаривайте. Меня не проведешь. Будь в камере пусто, воры не стали бы засыпать проход и запечатывать гробницу.

– Так вы полагаете, там еще можно найти сокровища? – спросила леди Баскервиль.

– Даже если мы не найдем ничего, кроме прекрасных рельефов, гробница уже может считаться сокровищем, – ответил Эмерсон. – Но Вандергельт снова прав. – Он недовольно глянул на американца. – Есть вероятность, что ворам не удалось проникнуть в погребальную камеру.

Леди Баскервиль ахнула. Я повернулась к сидевшему рядом Милвертону, на лице у него была плохо скрываемая насмешка.

– Почему вы улыбаетесь, мистер Милвертон?

– Признаюсь, миссис Эмерсон, что нахожу удивительными эти споры по поводу нескольких глиняных черепков.

– Странное заявление для археолога.

– Но я не археолог, а фотограф, и это мой первый опыт в египтологии. – Стараясь не встречаться со мной взглядом, он быстро продолжил: – Честно говоря, я начал сомневаться в целесообразности моего пребывания в Луксоре еще до трагической кончины лорда Баскервиля. Но теперь, когда он покинул нас, я… Мне кажется, что будет правильнее…

– Что? – Леди Баскервиль прислушивалась к беседе, хотя Милвертон говорил почти шепотом. – Что вы хотите сказать, мистер Милвертон? Вы ведь не думаете нас покинуть?