Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 20)

– Удивляюсь тебе, Амелия, – проворчал он. – Я был уверен, что ты сочтешь этот обморок признанием вины.

– Не говори ерунды. Убийца – Армадейл, как я и утверждала. Теперь мы знаем, что он по-прежнему жив и находится неподалеку.

– Ничего подобного. Хасану запросто привидятся призраки всех Рамсесов, от Первого до Двенадцатого. Забудь об этом и иди в постель.

Он спустился со стула. К моему величайшему удивлению, ему удалось водрузить полог на место. Эмерсон не устает поражать меня все новыми талантами. Поэтому я последовала его совету.

Глава 6

Несмотря на беспокойную ночь, мы проснулись до рассвета. Стояло превосходное утро. Воздух на вкус был как охлажденное белое вино. Когда солнце величественно поднялось над горизонтом, западные скалы, приветствуя его, окрасились в розовато-красные тона. Высоко в небе жаворонки пением встречали рассвет, и все вокруг казалось начищенным до блеска – впечатление, однако, крайне обманчивое, поскольку жители Верхнего Египта со своими пожитками не отличаются чистотой.

На рассвете мы ехали по равнине, через поля, на которых зрели овощи и колосился ячмень. Сегодня нам пришлось взять с собой снаряжение, поэтому мы выбрали этот маршрут вместо короткой, но трудной скалистой тропы. За нами разношерстной веселой гурьбой следовали наши верные помощники из Азиеха. Я ощущала себя генералом маленькой армии и, когда переполнявшие меня чувства потребовали выхода, повернулась в седле и вскинула руку с криком «Ура!», на который мое войско ответило радостным кличем, а Эмерсон – презрительным фырканьем («Амелия, не выставляй себя идиоткой!»).

Абдулла вел своих людей вперед; глядя на твердую поступь и умное смуглое лицо, трудно было догадаться о его истинном возрасте. По пути нам попадались привычные для раннего часа прохожие – женщины в длинных коричневых балахонах-джеллабах с голыми детьми на руках, ослы, почти невидимые за связками хвороста, высокомерные верблюды с погонщиками, крестьяне, бредущие на поля с граблями и мотыгами. Абдулла, будучи обладателем чудесного голоса, завел песню. Рабочие подхватили ее, и в их напеве мне послышалось что-то почти вызывающее. Встречные путники недовольно ворчали и многозначительно толкали друг друга в бок. И хотя никто не бросился на нас с кулаками, я была рада, когда мы миновали пашни и приблизились к узкому ущелью. Охранявшие его высокие скалы благодаря воде и ветру превратились в странные изваяния бдительных стражей, хотя невозможно было представить, что в таком пустынном месте когда-то была вода. Белесый известняк и потрескавшаяся земля казались безжизненными, точно ледяные северные пустоши.

Оказавшись в Долине, мы увидели, что у нашей гробницы собралась приличная толпа. Мое внимание привлек человек, бросавшийся в глаза благодаря своему необычному росту и тяжелой фараджии – длинному халату, какой главным образом носят представители ученых профессий. Он стоял поодаль от толпы, выпятив жесткую черную бороду и скрестив руки на груди. Остальные лезли друг на друга, толкались, но держались от него на почтительном расстоянии. Зеленый тюрбан выдавал в незнакомце последователя Пророка; суровое лицо и внимательные, глубоко посаженные глаза придавали ему вид человека властного и сурового.

– Это местный святой, – сказал Карл. – Считаю своим долгом предупредить вас, профессор, он не одобряет…

– Не нужно, – ответил Эмерсон. – Молчите и не вмешивайтесь.

Он спустился с лошади и повернулся к имаму. Мгновение они молча глядели друг на друга. Признаюсь, мне нечасто приходилось видеть столь впечатляющее зрелище. Они словно перестали быть людьми, став олицетворением противоположностей: прошлого и будущего, древнего суеверия и современного рационализма.

Но я отвлеклась.

Имам торжественно поднял руку. Его обрамленные бородой губы приоткрылись. Но не успел он произнести и слова, как Эмерсон прогремел:

– Сабахум биль-хейр[8], ваше святейшество. Вы пришли благословить наш труд? Мархаба – добро пожаловать.

Эмерсон утверждает, справедливо или нет, что все духовные лидеры в душе лицедеи. Когда имам понял, что его «переиграли», он поступил как всякий искусный актер и, подавив полыхавший в глазах гнев, почти сразу ответил:

– Я пришел не с благословением, а с предупреждением. Ты не боишься навлечь на себя гнев Всевышнего? Ты намерен осквернить мертвых?

– Я пришел спасти мертвых, а не осквернить их могилы, – ответил Эмерсон. – Многие столетия жители Гурнеха рассеивали их несчастный прах по пескам. А что до проклятий, то я не боюсь ни ифритов, ни демонов, ибо Бог, которому мы с тобой поклоняемся, обещал защитить нас от зла. Да благословит он наш спасительный труд! Аллах акбар – ля иляха иллаллах[9].

Сорвав шляпу, Эмерсон повернулся в сторону Мекки и поднял руки к лицу с обеих сторон, как принято при изречении такбира[10].

Я с трудом удержалась, чтобы не прокричать «браво». По толпе прокатился гул удивления и одобрения. Эмерсон выдержал театральную позу ровно столько, сколько требовалось, затем водрузил шляпу на голову и, прежде чем его изумленный соперник смог придумать подходящий ответ, быстро проговорил:

– А теперь, ваше святейшество, прошу меня извинить – мне пора приступать к работе.

Не мешкая, он начал спускаться по лестнице. Имам, приняв поражение с достоинством, соответствующим его положению, повернулся на каблуках и удалился в сопровождении части зрителей. Остальные устроились на корточках и приготовились наблюдать за нашей работой – несомненно, в надежде стать свидетелями несчастного случая.

Я собиралась последовать за Эмерсоном, когда заметила в поредевшей толпе прежде сокрытую фигуру. Свои пламенно-рыжие волосы мистер О'Коннелл спрятал под необъятным кепи и теперь быстро царапал что-то в блокноте. Почувствовав на себе мой взгляд, он посмотрел на меня и приподнял шляпу.

– Доброго утра вам, миссис Эмерсон. Надеюсь, вы не слишком устали после столь неспокойной ночи?

– Откуда вам известно? – спросила я. – Какого… то есть что вы здесь делаете?

– Право, это ведь общественное место. Открытие гробницы – важная новость. Ваш муж подарил мне превосходнейшее начало для статьи. Он великолепный актер!

На первый вопрос он не ответил. Судя по всему, мистер О'Коннелл располагал в нашей экспедиции своими источниками и не собирался их выдавать. Насчет второго пункта он, несомненно, был прав: мы могли не пускать его в гробницу, но были не вправе запретить ему наблюдать за нашей работой. Я гневно смотрела, как О'Коннелл спокойно достает складной стул, раскрывает его и садится. Затем он занес над блокнотом карандаш и выжидающе посмотрел на меня.

Я начинала понимать, что, должно быть, чувствовал имам. Я тоже не знала, что сказать. Поэтому, по его примеру, отступила, стараясь при этом не уронить достоинства.

Спускаясь по ступенькам, я увидела, что Эмерсон уже отпер решетку и разговаривает с охраной – не с гнусным Хабибом и его приспешником, а с нашими рабочими. Я не знала, что он сменил сторожей, и сказала ему об этом.

– Я что, по-твоему, болван – забыть об элементарной предосторожности? – ответил Эмерсон. – Правда, не уверен, что этих мер достаточно. После того как мы расчистим проход, кому-то из нас придется здесь ночевать. Когда Милвертон, на твой взгляд, окрепнет, мы втроем…

– Вчетвером, – поправила я его, покрепче обхватив рукоять зонтика.

Поняв, что придется носить наверх корзины с мусором, наши работники зароптали. Такую простую работу обычно поручали детям, но Эмерсон не собирался обращаться к жителям деревни за помощью. Как только они увидят, что работа идет гладко, то сами попросятся. Во всяком случае, мы на это рассчитывали, хотя происшествия вроде вторжения «ночного призрака» отнюдь не способствовали нашим планам. Если бы нам только удалось поймать неуловимого Армадейла!

Когда рабочие увидели, что мы с Карлом и Эмерсоном взялись за дело, жалобы прекратились. А когда я подняла первую корзину с камнями и направилась к выходу, Абдулла и вовсе пришел в ужас.

– Ты, должно быть, забыл мои привычки, Абдулла, – сказала я. – На твоих глазах я проделывала и более грубую работу.

Старик улыбнулся.

– Но я не забыл ваш характер, Ситт-Хаким. Абдулле не хватит храбрости, чтобы помешать вам действовать по своему усмотрению.

– Никому не хватит, – отозвалась я.

Меня порадовали его слова, так как в них наряду с непреложным фактом закрался ненавязчивый комплимент. Затем я спросила мужа, куда он собирается складывать мусор, поскольку моя корзина имеет честь первой отправить туда свое содержимое.

Эмерсон выглянул наружу и задумчиво почесал подбородок.

– Вон туда, – сказал он, указывая в юго-западный конец участка, рядом со входом в гробницу Рамсеса VI. – Там все равно ничего интересного – одни развалины хижин, в которых когда-то жили рабочие.

Поначалу, пока я таскала туда-сюда корзину, мне было не по себе под пристальным взглядом неизменно улыбающегося мистера О'Коннелла, ведь я знала, что он рисует в уме мой словесный портрет для своих читателей. Но мало-помалу за изнурительным трудом я перестала о нем думать. Казалось, что груда мусора растет невыносимо медленно. Поскольку я не спускалась в гробницу, а получала нагруженную корзину из рук рабочего, который наполнял ее, мне было трудно сказать, с какой скоростью продвигается работа, и это, говоря словами Эмерсона, чертовски меня обескураживало.