Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 18)

– Неужели ты забыл!

Они были почти одного роста; мадам Беренджериа подошла к моему мужу так близко, что, когда из ее груди вырвался порывистый вздох, его волосы разлетелись, словно от порыва ветра.

– Не всем дано помнить прежние жизни, – продолжала она. – Но я надеялась… Я была царицей Таусерт, а ты – моим возлюбленным.

– Боже милосердный, – воскликнул Эмерсон.

Он пытался высвободить руку, но мадам Беренджериа вцепилась в него мертвой хваткой. Силой она, вероятно, не уступала мужчине, так как от ее пожатия пальцы Эмерсона совсем побелели.

– Мы вместе правили в древнем Уасете, – продолжала она как завороженная. – После того как убили моего ужасного мужа, Рамсеса.

Эмерсон отвлекся на эту неточность.

– Постойте, – возразил он, – но Рамсес не был мужем Таусерт, и нет достаточных оснований утверждать, что Сетнахт…

– Убил его! – вскричала мадам Беренджериа, отчего Эмерсон невольно отпрянул. – Убил! Мы понесли наказание за этот грех в других жизнях, но сила нашей страсти… Ах, Сетнахт, как ты мог забыть?

Я еще долго с немалым удовольствием буду вспоминать выражение лица, с которым Эмерсон изучал самопровозглашенный предмет своей страсти. Однако эта женщина начинала меня утомлять, и, когда муж бросил в мою сторону умоляющий взгляд, мне пришлось вмешаться.

Я всегда ношу с собой зонтик. Он незаменим в самых различных обстоятельствах. Вообще-то я предпочитаю зонт из плотного черного бомбазина со стальным стержнем. Но в тот вечер я прихватила с собой зонтик, подходивший к моему платью и значительно более приличествующий торжественным выходам. Им-то я как бы невзначай и стукнула мадам Беренджериа по руке. Она вскрикнула и отпустила Эмерсона.

– Ах, простите меня за неловкость, – сказала я.

Мадам впервые устремила на меня свой взгляд. Ее глаза были так густо обведены сурьмой, что казалось, будто она подверглась жестоким побоям. Цвет глаз тоже обращал на себя внимание: они были какого-то мутного серо-голубого оттенка и такие бледные, что белок сливался с роговицей. Зрачки были необычайно расширены. Смотреть ей в глаза было крайне неприятно, но сосредоточенное ядовитое внимание, с которым они изучали мою особу, навело меня на следующие мысли: во-первых, я нажила себе нового врага, а во-вторых, ее эксцентричные выходки были неспроста.

Леди Баскервиль крепко взяла под руку мистера Вандергельта, я завладела ладонью сбитого с толку Эмерсона, и мы направились в обеденную залу, оставив мадам и ее бедную дочь замыкать процессию. Для нас был накрыт стол, и тут возникла очередная неприятность, виновницей которой, как и следовало ожидать, явилась мадам Беренджериа.

– Здесь только шесть приборов, – воскликнула она, немедленно водрузившись на ближайший стул. – Разве Мэри не говорила, что к нам присоединится мой юный поклонник?

Присутствующие были до того обескуражены вопиющей наглостью, что лишились дара речи.

Дрожа от ярости, леди Баскервиль пригласила метрдотеля и попросила принести еще один прибор. Вопреки правилам, я решительно усадила Эмерсона между собой и хозяйкой, и мистеру Вандергельту ничего не оставалось, как сесть рядом с мадам Беренджериа. Ее появление совершенно расстроило план рассадки, поскольку теперь в нашей компании было неравное количество дам и мужчин. В итоге стул для «поклонника» мадам Беренджериа оказался между мной и мисс Мэри. Я была так поглощена другими заботами, что мне даже не пришло в голову задуматься, кто же он. Каково было мое удивление, когда передо мной возникло знакомое веснушчатое лицо в обрамлении столь же хорошо известной мне пламенно-рыжей копны волос.

– Мои искренние извинения, леди Баскервиль, – сказал мистер О'Коннелл и поклонился. – Клянусь, никак не мог прийти раньше. Приятно видеть столько знакомых лиц! Я могу здесь присесть? Уж лучшего места, право, и пожелать нельзя.

С этими словами он чинно уселся на свободный стул и одарил собравшихся доброжелательной улыбкой. По наливающемуся краской лицу Эмерсона я поняла, что он того и гляди разразится гневным замечанием, и со всей силы наступила ему на ногу.

– Не ожидала вас здесь встретить, мистер О'Коннелл, – сказала я. – Полагаю, вы уже оправились после того досадного происшествия?

– Происшествия? – воскликнула Мэри, и ее кроткие темные глаза расширились. – Мистер О'Коннелл, вы не говорили…

– Да там и говорить не о чем, – заверил ее О'Коннелл. – Неудачно поскользнулся на лестнице и упал.

Он посмотрел на меня, в сузившихся глазах заиграли веселые искорки.

– Право, вы добры, миссис Эмерсон, что помните о таких пустяках.

– Рада слышать, что для вас это пустяки, – сказала я, по-прежнему вжимая в пол ногу Эмерсона, которая всячески извивалась и рвалась на волю.

Глаза мистера О'Коннелла были чисты, как горное озеро.

– Пустяки, уверяю вас. Могу лишь надеяться, что мои редакторы думают так же.

– Понимаю, – сказала я.

Вокруг нас засуетились официанты с тарелками бульона, и мы принялись за ужин. Каждый повернулся к своему соседу, чтобы приступить к застольной беседе. Благодаря мадам Беренджериа этот замечательный обычай был нарушен присутствием лишнего гостя, и мне собеседника не досталось. Но я не возражала и воспользовалась этой возможностью, чтобы извлечь удовольствие и полезные сведения из чужих разговоров.

Молодые люди, казалось, поладили. Откровенно говоря, я подозревала, что мистер О'Коннелл испытывает к Мэри несколько более теплые чувства: он не отрывал от нее глаз, а в разговоре с ней его голос приобретал мягкие, нежные интонации, столь характерные для ирландцев. Хотя Мэри явно было приятно его внимание, я сомневалась, что она отвечает ему взаимностью. Я также заметила, что мадам Беренджериа, услаждая слух мистера Вандергельта описанием своего романа с Сетнахтом, краем глаза следит за молодой парой. Вскоре она резко повернулась и прервала О'Коннелла, рассыпавшегося в комплиментах. Вандергельт обрел таким образом свободу; встретившись со мной взглядом, он пантомимой изобразил облегчение и присоединился к разговору Эмерсона и леди Баскервиль.

Благодаря Эмерсону беседа шла исключительно в археологическом русле, хотя леди Баскервиль то и дело вздыхала, хлопала ресницами и без устали благодарила его за благородство, которое он проявил, откликнувшись на просьбу бедной одинокой вдовы. По счастью, Эмерсон оставался глух к ее намекам и лишь оживленно излагал свой план раскопок.

Пусть мой читатель ни на секунду не сомневается, что я забыла о своей главной задаче. Поиски убийцы лорда Баскервиля теперь были не просто интеллектуальным упражнением. Вполне возможно, что к происшествию в Каире был причастен мистер О'Коннелл (хотя я в этом сомневалась) и что валун, едва не задевший Эмерсона, упал по вине Хабиба. Я неслучайно говорю «возможно»: в тот момент я чувствовала, что два покушения, случившиеся один за другим, имеют более глубокую и зловещую подоплеку. Убийца Баскервиля угрожает жизни моего мужа, и чем скорее я раскрою его личность, тем скорее Эмерсон будет в безопасности.

Я говорю о преступнике в мужском роде лишь потому, что так проще с точки зрения грамматики, но не стоит сбрасывать со счетов вероятность, что смертельное оружие (будь то камень или нож) принадлежит женщине. И в самом деле, оглядевшись, я осознала, что все присутствующие выглядят донельзя подозрительно.

В том, что леди Баскервиль способна на убийство, у меня не было ни малейших сомнений. Я пока не выяснила, зачем ей потребовалось убивать моего мужа, но была уверена, что непродолжительное расследование поможет установить мотив и объяснит, каким образом ей удалось организовать целых два покушения.

Что касается мистера Вандергельта, то, несмотря на все свое дружелюбие, он тоже не внушал доверия. Американские миллионеры славятся безжалостностью, с которой сметают всех на своем пути. Вандергельт имел виды на гробницу лорда Баскервиля – пусть для кого-то это недостаточный повод для убийства, но я слишком хорошо знала археологов, чтобы отбросить подобный мотив.

Словно почувствовав мой испытующий взгляд, мадам Беренджериа оторвалась от жареной баранины, которую поглощала с неприличным аппетитом. В ее бледных глазах снова вспыхнула ненависть. Способна ли такая женщина на убийство, объяснять не стоит. Она, конечно, безумна, а поступки безумцев необъяснимы. Она могла принять лорда Баскервиля за былого возлюбленного и расправиться с ним, когда он, как всякий разумный мужчина, отверг ее.

Мадам Беренджериа продолжила заглатывать еду, а я тем временем обратила внимание на ее дочь. Девушка молча внимала мистеру О'Kоннеллу, который разглагольствовал о чем-то вполголоса. Она улыбалась, но ее улыбка была печальной; в ярком свете обеденной залы стало хорошо заметно и поношенное платье, и следы усталости на юном лице. Я немедленно вычеркнула ее из списка подозреваемых. Раз бедняжка до сих пор не прикончила мать, значит, на насилие она не способна.

Мистер О'Коннелл? Вот кто бесспорно должен быть в моем списке. Он нашел общий язык со всеми тремя дамами, что указывает на характер хитрый и лицемерный. Завоевать благосклонность Мэри не составит труда: дитя откликнется на любое проявление доброты и заботы. Чтобы поближе подобраться к девушке, О'Коннелл всеми правдами и неправдами втерся в доверие к ее матери (ни один человек не в состоянии уважать или хотя бы выносить эту женщину). Теми же гнусными и коварными методами он снискал расположение леди Баскервиль. Он писал о ней в самых приторных выражениях, а ей хватило тщеславия, чтобы купиться на пустую лесть. Словом, этот субъект – личность весьма подозрительная.