Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 17)
– У нее были сломаны обе руки, – продолжал Эмерсон тихим, бесстрастным голосом, столь непохожим на его обычный тон. – Она пыталась защитить голову от ударов отцовской дубинки. Не представляю, как в этом состоянии ей удалось вырваться и пройти такой путь. Она лишилась чувств у моих ног. Я кое-как ее устроил и бросился за помощью. Хабиб, должно быть, выследил ее и в те несколько минут, что я отсутствовал, зашел в палатку и одним ударом размозжил ей череп. Возвращаясь, я увидел, как он выбегает из палатки. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что я ничем не могу помочь бедной Азизе, поэтому я бросился в погоню. Прежде чем передать его в руки полиции, я порядочно избил его. Он отделался куда более мягким наказанием, чем заслуживал, ведь местные суды посчитали его мотив совершенно резонным. Если бы я не пригрозил шейху всяческими неприятностями, он и вовсе освободил бы Хабиба.
Я сочувственно сжала ему руку. Я понимала, почему Эмерсон никогда не рассказывал мне об этом: даже теперь эти воспоминания вызывали в нем сильные переживания. Немногие знакомы с доброй стороной его натуры, однако попавшие в беду интуитивно чувствуют истинную природу Эмерсона и, подобно этой бедняжке, ищут у него защиты.
Через мгновение он стряхнул с себя молчаливую задумчивость и сказал своим обычным беззаботным тоном:
– Будь поосторожней с мистером Вандергельтом, Амелия. Он не шутил, когда назвался поклонником прекрасного пола, а если я узнаю, что ты уступила его ухаживаниям, я задам тебе добрую порку.
– Не беспокойся, я постараюсь, чтобы ты не застал меня с поличным. Но, Эмерсон, распутать это дело будет непросто, если мы рассчитываем использовать тебя в качестве приманки. В Египте полно людей, которые бы с радостью от тебя избавились.
Глава 5
Когда мы достигли причала, чтобы переправиться на восточный берег, великолепный закат превратил реку в искрящийся багрово-золотой шарф. Эмерсон был в дурном расположении духа, так как по моему настоянию путь до пристани мы проделали в экипаже. Эмерсон – единственный в мире мужчина, который не откажется прогуляться через поля во фраке и лаковых туфлях, и только ему может прийти в голову мысль, что я соглашусь месить грязь красными атласными юбками с кружевными рюшами. Но Эмерсон – единственный в своем роде. Когда он ведет себя неразумно, необходимо проявлять твердость.
Оказавшись на борту, мой муж быстро воспрянул духом – и в самом деле, мало кому удалось бы остаться равнодушным к окружающим нас красотам. В лицо дул прохладный вечерний бриз, фелука плавно скользила по воде, а перед нами разворачивалась грандиозная панорама Луксора – яркая зелень пальм и садов, статуи, колонны и пилоны фиванских храмов. Нас ждал экипаж, который, быстро преодолев хитросплетения улиц, доставил нас в отель «Луксор», где остановилась леди Баскервиль.
Мы зашли в вестибюль, и леди выплыла нам навстречу, простирая руки.
Хотя она была вся в черном, ее платье показалось мне неподобающим для недавно овдовевшей дамы.
Безобразный турнюр, который в прошлом принес мне столько страданий, уже выходил из моды. Платье леди Баскервиль было новейшего фасона, с весьма скромной драпировкой сзади. Многочисленные юбки из черного тюля и буфы на плечах были столь пышно взбиты, что талия казалась невозможно тонкой. Она была затянута в тугой корсет, а шея и плечи были обнажены до той степени, которая, по моему мнению, почти переходит границы приличий. Желто-белые цветы, венчавшие высокую прическу, также выглядели неуместно.
Я не собираюсь извиняться за свое отступление о моде. Мода интересует меня не только сама по себе, но и как средство, которое позволяет раскрыть некоторые стороны женского характера.
Леди Баскервиль чуть коснулась моей ладони и горячо сжала руку Эмерсону. Затем повернулась и представила нас своему спутнику.
– Мы уже познакомились, – сказал Сайрус Вандергельт, озаряя нас широкой улыбкой с высоты своего роста. – Рад вас видеть, друзья мои, чрезвычайно рад. Миссис Эмерсон, позвольте заметить: ваше платье чудо как хорошо. Красный цвет вам к лицу.
– Пройдемте к столу, – сказала леди Баскервиль, слегка нахмурившись.
– Я думал, мисс Мэри и ее друг присоединятся к нам, – сказал Вандергельт.
– Мэри сказала, что постарается приехать. Но вы знаете ее мать.
– Да уж! – Вандергельт закатил глаза к небу. – Вы знакомы с мадам Беренджериа, миссис Эмерсон?
Я ответила, что не имела такого удовольствия.
– Она утверждает, что приехала сюда изучать древнеегипетские верования, – продолжал Вандергельт. – Но я придерживаюсь другого мнения – просто жить здесь гораздо дешевле. Не хочу говорить дурного о представительнице прекрасного пола, но мадам Беренджериа – ужасная женщина.
– Полно, Сайрус, зачем вы так, – сказала леди Баскервиль, которая слушала его с чуть заметной довольной улыбкой. Она любила, когда критикуют других женщин, и точно так же не выносила похвалы в их адрес.
– Бедняжка не виновата, – продолжила леди Баскервиль, повернувшись к Эмерсону. – Полагаю, она слаба рассудком. Мы все прекрасно относимся к Мэри и поэтому терпим ее мать. Бедная девушка вынуждена неотступно сопровождать эту старую… несчастную даму и редко имеет возможность передохнуть.
Эмерсон нервно переступил с ноги на ногу и оттянул пальцем воротничок, проявляя обычные для себя признаки беспокойства и скуки. Это не ускользнуло от внимания леди Баскервиль; как любая замужняя женщина, она замечала подобные вещи – и уже было направилась в сторону обеденной залы, когда мистер Вандергельт крякнул:
– Лопни моя селезенка! – Так мне, по крайней мере, послышалось. – Черт побери, глядите! Вы же ее не приглашали!
– Конечно нет, – в голосе леди Баскервиль отчетливо слышалась досада, глаза вспыхнули, когда она увидела даму, к которой относилось его замечание. – Однако ее это не остановило. У этой женщины манеры простолюдинки.
К нам направлялась удивительная пара: юная девушка и дама в летах. Девушка была одета скромно, в несколько старомодное вечернее платье из бледно-желтого муслина. При других обстоятельствах она приковала бы к себе все взгляды, ибо обладала необычной, экзотической красотой: оливковая кожа и темные глаза с длинными ресницами, тонкие черты и стройный стан придавали ей такое удивительное сходство с высокородными египтянками, изображенными на стенах древних усыпальниц, что в современном платье она выглядела несколько странно, как если бы античную статую Дианы облачили в амазонку для верховой езды. Ее скорее можно было представить в одеяниях из прозрачного льна, ожерельях из бирюзы и сердолика с золотыми браслетами на запястьях и щиколотках.
Все эти предметы с избытком украшали сопровождавшую ее даму, чья весьма приметная внешность отвлекала внимание от хорошенького лица девушки. Это была женщина выдающихся размеров: на несколько дюймов выше дочери, она была столь же замечательна своим объемом. Некогда белоснежное льняное платье стало серым от пыли. Ожерелье-воротник из крупных бусин, которым она безуспешно пыталась прикрыть свой пышный бюст, представлял собой дешевую подделку под украшения фараонов и их спутниц. Крупные ступни были обуты в легкие сандалии, а там, где должна была находиться талия, красовался завязанный узлом ярко расшитый кушак. Черные волосы были собраны в огромную башню, которую венчало диковинное сооружение из перьев, цветов и дешевых медных побрякушек.
Я ущипнула Эмерсона.
– Только попробуй сказать хоть одно слово из тех, что у тебя на уме… – прошипела я, не уточнив, в чем именно состоит моя угроза.
– Если ты промолчишь, я буду вести себя тихо, – выдавил Эмерсон. Плечи его сотрясались.
– И постарайся не смеяться, – добавила я.
В ответ раздался сдавленный хрип.
Мадам Беренджериа подплыла к нам, ее дочь шла следом. При ближайшем рассмотрении мои подозрения подтвердились – неестественно черная шевелюра оказалась париком, подобно тем, что носили в древности.
Контраст между этим жутким предметом, по всей видимости свитым из конского волоса, и мягкими блестящими локонами мисс Мэри мог бы показаться забавным, если бы не был столь чудовищен.
– Вот я и здесь, – драматическим тоном объявила мадам Беренджериа. – Я получила добрые знаки. Мне хватит сил вынести ваш нелюбезный прием.
– Очень мило, – сказала леди Баскервиль, обнажив длинные белые зубы, точно жаждала вонзить их в шею незваной гостьи. – Мэри, дитя мое, как я рада тебя видеть. Позволь представить тебя профессору и миссис Эмерсон.
Девушка поприветствовала нас робкой улыбкой. У нее были весьма приятные, старомодные манеры – она определенно унаследовала их не от матери. Эмерсон, посерьезнев, изучал девушку со смесью жалости и восхищения, и я подумала, не напомнило ли ему прелестное, столь египетское по духу лицо об убитой Азизе.
Не дожидаясь необходимых ритуалов, мадам устремилась вперед, схватила ладонь моего супруга и с неприличной фамильярностью сжала ее в руках. Ее окрашенные хной пальцы не отличались чистотой.
– К чему нам эти формальности, профессор! – прогрохотала она таким звучным голосом, что те несколько голов, которые не повернулись при ее появлении, обратились в нашу сторону. – Могу я… называть тебя Сетнахтом?
– С какой стати, черт побери? – воскликнул потрясенный Эмерсон.