Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 16)
– А это значит, что впереди у нас много работы, – сказала я. – Они, наверное, ждут, пока мы расчистим проход, чтобы не утруждать себя и забраться прямо в погребальную камеру.
– Возможно, ты права. Но надеюсь, что относительно объема предстоящих работ ошибаешься: обычно щебень заполняет только лестницу.
– Бельцони писал, как в сорок четвертом году ему приходилось карабкаться по кучам щебня, чтобы пробраться в гробницу Сети, – напомнила я ему.
– Вряд ли это сопоставимые случаи. Гробница Сети была разграблена и затем повторно использована для захоронений. Мусор, описанный Бельцони…
Мы были заняты невероятно увлекательной дискуссией на археологическую тему, когда нас прервали.
– Приветствую вас! – раздался громкий бодрый голос. – Разрешите к вам присоединиться – или предпочтете подняться ко мне?
Я повернулась и на фоне яркого прямоугольного проема, у самой лестницы, увидела знакомый силуэт. Это был тот самый высокий субъект, которого я заметила раньше, но не могла как следует разглядеть, пока мы не взошли наверх: Эмерсон поспешил ответить, что мы поднимемся. Ему совсем не хотелось подпускать какого-то чужака к своей новой игрушке.
Фигура наконец приобрела отчетливые очертания, и перед нами предстал очень высокий и очень худой человек с узким веселым лицом и волосами того неопределенного оттенка, который с равным успехом может быть как светлым, так и седым. По его произношению стало сразу понятно, откуда он родом, и, как только мы поднялись, он заговорил в энергичной манере, столь характерной для обитателей нашей бывшей колонии (не сочтите за нескромность, но я весьма точно передаю особенности американского диалекта).
– Ох, для меня это самое что ни на есть удовольствие. А я вас знаю! Представлюсь – Сайрус Вандергельт, штат Нью-Йорк, Соединенные Штаты. Ваш покорный слуга, мэм, и ваш, профессор Эмерсон.
Каждый, кто знаком с египтологией, конечно, слышал это имя. Мистер Вандергельт был американским эквивалентом лорда Баскервиля – энтузиастом-любителем и богатым меценатом.
– Я знал, что вы в Луксоре, – без особой радости заметил Эмерсон, пожимая руку, которую с таким воодушевлением выбросил вперед Вандергельт, – но не рассчитывал, что увижу вас так скоро.
– Наверное, думаете: «Какого черта он здесь забыл в эдакий час?» – усмехнулся Вандергельт. – Что ж, друзья мои, мы с вами одного рода-племени. Если уж я что задумал, жара мне нипочем.
– И что же вы задумали? – осведомилась я.
– Понятное дело – познакомиться с вами. Я сообразил, что по приезде вы сразу направитесь сюда. И, мэм, если позволите, при взгляде на вас позабудешь о всякой жаре. Я со всей прямотой, со всей гордостью заявляю, что считаю себя самым преданным почитателем прекрасного пола и дамской прелести, в самом уважительном смысле.
Оскорбиться на его слова было невозможно – такой от них веяло трансатлантической жизнерадостностью и превосходным вкусом. Я позволила себе улыбнуться.
– Чепуха, – сказал Эмерсон. – Я наслышан о вас, Вандергельт, и знаю, зачем вы здесь. Вы хотите украсть мою гробницу.
Мистер Вандергельт широко ухмыльнулся.
– Если б мог, то украл бы. И в придачу заставил бы вас с миссис Эмерсон ее копать. – Вдруг лицо его стало серьезным. – Но леди Баскервиль хочет заняться гробницей в память о дорогом усопшем супруге, а я не стану препятствовать даме, особенно когда цель ее так возвышенна и благородна. Нет уж, сэр, Сайрус Вандергельт играет по-честному. Я только хочу помочь. Если вам понадобится помощь, обращайтесь.
При этих словах он выпрямился в полный рост, который составлял шесть футов с лишком, и поднял руку, словно принося присягу. Зрелище было впечатляющее: не хватало только развевающегося на ветру звездно-полосатого флага и проникновенных аккордов «Америки прекрасной».
– Вы хотите сказать, – отозвался Эмерсон, – что не прочь отщипнуть от нашего пирога.
– Ха-ха, – добродушно усмехнулся Вандергельт и хлопнул Эмерсона по спине. – Я же говорил, что мы одного поля ягоды? Такого умника не проведешь. Что ж, ваша правда. Не хотите иметь со мной дела – я вам потом прохода не дам. Друзья мои, давайте начистоту: вам грех отказываться от помощи. Прохвосты из Гурнеха налетят на вас, как осиный рой, местный имам уже воду мутит, народ подговаривает. Если ни на что другое я не гожусь, то могу помочь с охраной гробницы и дам. Послушайте, зачем стоять на солнцепеке? На другом конце долины меня ждет экипаж – давайте я отвезу вас домой, и мы продолжим беседу.
Мы отклонили его предложение, и мистер Вандергельт удалился, заметив напоследок:
– Мы еще встретимся, друзья мои. Вы ведь придете на ужин к леди Баскервиль? И я там буду. До скорого.
Я ожидала, что Эмерсон разразится нескончаемой тирадой относительно манер и мотивов мистера Вандергельта, но он проявил несвойственную ему сдержанность. Мы продолжили осмотр того немногого, что могли разглядеть, и хотели было возвращаться, когда я поняла, что Хабиба с нами нет. Второй сторож пустился в бессвязные объяснения, но Эмерсон оборвал его.
– Я и сам собирался его рассчитать, – заметил он, обращаясь ко мне. Говорил он при этом на арабском, на случай если нас услышат. – Невелика потеря.
Тени становились длиннее, и мы начали обратное восхождение по скале. Я поторапливала Эмерсона, который шел впереди. Мне хотелось тщательно подготовиться к сегодняшнему вечеру. Мы почти добрались до вершины, когда я услышала звук, который заставил меня поднять голову. Я тут же ухватила Эмерсона за лодыжки и потянула вниз. Валун, который только что качался на самом краю, пронесся в каком-то футе от него, высекая на своем пути каменные брызги.
Эмерсон медленно поднялся на ноги.
– Пибоди, в следующий раз будь поаккуратнее в своих методах, – заметил мой муж, вытирая рукавом кровь, которая капала у него из носа. – Можно ведь спокойно сказать «поберегись» или дернуть за рубашку – такие приемы не менее действенны, но вреда от них будет меньше.
Заявление, конечно, было совершенно нелепое, но Эмерсон не дал мне и слова сказать – убедившись, что я не пострадала, он повернулся, вскарабкался наверх и скрылся за уступом. Я последовала за ним. Когда я достигла вершины, его нигде не было видно, поэтому я присела на камень подождать и – если быть откровенной – привести в порядок слегка расстроенные нервы.
Робкие предположения, возникшие у меня в Каире, теперь укрепились. Кто-то вознамерился помешать Эмерсону закончить труд лорда Баскервиля. Пока неясно, являлась ли смерть последнего частью этого плана или неизвестный злоумышленник воспользовался трагическим обстоятельством, но я была уверена, что это покушение на моего мужа не последнее. Какое счастье, что я поддалась эгоистичному порыву и поехала с ним. Кажущееся противоречие между супружеским долгом и материнским таковым не являлось. Рамсес счастлив, ему ничего не угрожает; Эмерсон же подвергается смертельной опасности, и мой долг – быть рядом и ограждать его от нависшей над ним беды.
Пока я предавалась этим размышлениям, из-за кучи валунов рядом с тропинкой вновь появился Эмерсон. Лицо у него было в крови, глаза налились яростью, и вид он имел самый что ни на есть грозный.
– Он улизнул? – сказала я.
– Как в воду канул. Я бы не оставил тебя одну, – произнес он извиняющимся тоном, – если бы не был уверен, что негодяй дал деру.
– Глупости. Покушение было направлено на тебя, а не на меня, – хотя злоумышленнику, похоже, все равно, кому причинять вред. Да еще этот нож…
– Амелия, я не верю, что эти происшествия связаны между собой. Руки, толкнувшие камень, наверняка принадлежат гнусному Хабибу.
Это предположение показалось мне разумным.
– Но за что он тебя так ненавидит? – спросила я. – Я заметила, что вы питаете друг к другу взаимную неприязнь, но покушение на убийство…
– Как я и говорил, с моей помощью его задержали по одному обвинению.
Мы продолжили путь; Эмерсон взял из моих рук платок и принялся оттирать им лицо.
– В чем его обвиняли? В краже древностей?
– И в этом тоже. Большинство гурнехцев заняты торговлей древностями. Но дело, за которое он благодаря мне предстал перед правосудием, было совсем другого и весьма мрачного рода. Когда-то у Хабиба была дочь. Ее звали Азиза. В детстве она работала у меня на раскопках, носила корзины с мусором. Когда она выросла, то превратилась в необыкновенную красавицу, стройную и грациозную, как газель, с большими темными глазами, способными растопить сердце любого мужчины.
История, которую поведал мне Эмерсон, и правда могла растопить самое жестокое сердце – даже сердце мужчины. Красота девушки превратила ее в ценный товар, и отец надеялся продать дочь богатому землевладельцу. Увы, ее красота привлекла и других поклонников, а неопытность сделала ее легкой добычей этих негодяев. Когда позор обнаружился и омерзительный толстосум отверг Азизу, отец пришел в ярость от сорвавшейся сделки и вознамерился уничтожить бесполезную вещь. Такие случаи происходят куда чаще, чем хотелось бы признавать британским властям; немало бедных женщин во имя «семейной чести» встретили ужасный конец от руки тех, кто был призван оберегать их. Но на этот раз девушке удалось сбежать до того, как убийца завершил свое черное дело. Избитая, вся в крови, она еле добралась до палатки Эмерсона, который всегда был добр к ней.