Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 15)
Меня нисколько не задевает тот факт, что археологические изыскания – единственное, что было способно отвлечь Эмерсона от занятия, которому он предавался в эту минуту.
– Гм-м, ладно, – задумчиво сказал он. – Но имей в виду, будет жарко, как в пекле.
– И прекрасно! Туристы Кука к тому времени разойдутся, и мы сможем насладиться тишиной и покоем. В свете того, что вечером у нас ужин с леди Баскервиль, отправляться нужно тотчас же после обеда.
На этом мы и порешили и в первый раз за многие годы облачились в нашу рабочую одежду. Я вся затрепетала, когда увидела моего дорогого Эмерсона в костюме, в котором он впервые покорил мое сердце (конечно, образно выражаясь: тот самый костюм уже давно истлел). Закатанные рукава обнажали мускулистые руки, в расстегнутом вороте рубашки виднелась крепкая загорелая шея. С трудом совладав со своими чувствами, я направилась в столовую.
Карл уже ждал нас. Я не удивилась, что он пришел вовремя: его комплекция указывала на то, что отсутствием аппетита он не страдает. Когда он увидел меня, по его лицу проскользнуло легкое удивление.
Когда я впервые приехала в Египет, я не понимала, почему женщинам полагается носить длинные неудобные юбки со шлейфом. Такого рода одежда совершенно не подходит для бега, лазанья и прочих упражнений, с которыми сопряжены археологические раскопки. От юбок я перешла к жюб-кюлотам[6], от жюб-кюлотов – к разновидности блумеров[7]; но в последнюю свою поездку таки решила взять быка за рога и заказала костюм, который при своей практичности, как мне казалось, не нарушал установленных приличий. В местности, которая кишит змеями и скорпионами, крепкие сапоги совершенно необходимы. Мои доходили мне до колен; я сочетала их с широкими свободными бриджами, которые во избежание нежелательных инцидентов плотно заправляла в голенища. Сверху надевала тунику длиной до колен; с обеих сторон в ней имелись разрезы, позволяющие широко расставлять ноги, – такой фасон не помешает бегу, если возникнет потребность пуститься в погоню или бегство. Наряд дополняла широкополая шляпа и прочный пояс с крючками для ножа, пистолета и прочих полезных вещиц.
Несколько лет спустя подобный костюм стал популярен для охоты, и, хотя никто не посчитал нужным признать мои заслуги в этом изобретении, я не сомневаюсь, что именно мой пример сыграл решающую роль.
Услышав о наших планах, Карл вызвался сопровождать нас, однако мы отказались от его предложения – в первый раз нам хотелось осмотреть гробницу вдвоем. В долину, где покоились цари Египта, через ущелье в скалах вела дорога, которую с натяжкой можно было назвать проезжей; мы же выбрали другой, более прямой путь – через плато позади Дейр-эль-Бахри. Стоило нам покинуть тенистые сады и рощу, как мы оказались под раскаленными лучами солнца, но я и не думала роптать – я хорошо помнила тоскливую зимнюю погоду и скучную жизнь, которую мы оставили в Англии.
Быстро вскарабкавшись по крутому скалистому склону, мы оказались на вершине плато и на мгновение задержались, чтобы перевести дух и насладиться видом. Перед нами раскинулась каменная пустошь без следа растительности, а внизу во всю ширь, словно пейзаж кисти искусного живописца, простиралась Нильская долина. Храм царицы Хатшепсут, расчищенный Масперо, походил на детскую игрушку. Там, где кончалась пустыня, поля окаймляли реку изумрудно-зеленой лентой. Воздух был так чист, что на востоке мы могли разглядеть миниатюрные очертания пилонов и колонн храмов. К югу возвышался пирамидальный пик горы, называемой Богиней Запада в честь хранительницы древних гробниц.
Эмерсон стал напевать себе под нос. Голосом природа наградила его отвратительным, слухом и вовсе обделила, но я не возражала, когда из монотонного жужжания донеслись слова:
Я подхватила:
Эмерсон взял меня за руку. В совершенной гармонии душ (для наших голосов, увы, недостижимой) мы продолжали, и мне не казалось, что наши вокальные упражнения оскверняют это торжественное место, ведь мы были движимы радостным предвкушением благородного труда.
В конце нашей прогулки мы оказались на краю скалы, нависающей над каньоном. Выжженные солнцем скалистые стены и дно без признаков растительности своим тускло-коричневым цветом напоминали блеклый несъедобный пудинг. Однообразие нарушали лишь несколько небольших теневых пятен, которые убывали по мере того, как солнце уходило в зенит, и черные прямоугольные отверстия, которым Долина царей была обязана своим названием, – они служили входом в царские гробницы.
К моей радости, ожидания оправдались, и мы смогли насладиться относительным одиночеством. Туристы уже разъехались по гостиницам, и единственными живыми существами казались бесформенные груды тряпья, прикрывавшие спящие тела местных гидов и сторожей, которые находились в Долине по роду занятий. Увы! Заметив движущуюся фигуру, я с досадой признала, что ошиблась. Мне удалось различить лишь очертания: человек находился от меня слишком далеко, – но было видно, что это высокий мужчина в европейской одежде. Похоже, он был совершенно зачарован созерцанием окрестных скал.
Хотя мы никогда не были в гробнице, которая являлась предметом наших теперешних изысканий, я не сомневалась, что Эмерсон смог бы нарисовать достоверную карту и безошибочно указать ее местоположение. Я бы тоже смогла. Наши взгляды притягивало к ней словно магнитом.
Она находилась внизу, на противоположной стороне Долины. Окружавшие ее крутые, почти отвесные скалы создавали впечатление театральной декорации. Вдоль подножья тянулся длинный склон из камня и гравия вперемешку с грудами строительного мусора, оставленного предыдущими экспедициями; здесь же размещались несколько современных жилых построек и складов. Треугольный проем, высеченный в гравии, вел к входу в гробницу Рамсеса VI. Под ним, чуть левее, я увидела крепкую железную решетку, о которой рассказывал Карл. Рядом валялись два пыльных тюка – сторожа, которых Гребо назначил охранять гробницу.
Эмерсон сжал мою руку.
– Только подумай, – тихо сказал он, – какие чудеса скрываются за этим голым камнем! Могилы Тутмоса Великого, Аменхотепа II, царицы Хатшепсут… Или очередной тайник с мумиями, вроде того, что обнаружили в 1881 году. Какие плоды принесет наш труд?
Я разделяла чувства мужа, но его пальцы чересчур сильно врезались мне в ладонь. Пришлось указать ему на это. С глубоким вздохом Эмерсон вернулся к практическим материям, и мы отправились вниз по тропинке ко дну Долины.
Когда мы подошли к спящим сторожам, те даже не шелохнулись. Эмерсон ткнул носком один из тюков. Тот зашевелился; среди тряпок показался злобный черный глаз, а из невидимого рта на нас обрушился поток отборных арабских проклятий. Эмерсон ответил тем же. Тюк вскочил, и тряпки разошлись, обнажив одно из самых страшных лиц, которые мне доводилось видеть, – испещренное шрамами и морщинами. Один глаз, молочно-белый, был невидящим, пустым. Другой злобно уставился на Эмерсона.
– А, – сказал муж и обратился к сторожу на арабском: – Это ты, Хабиб. Я думал, полиция тебя не отпустит. Какой безумец доверил тебе работу честного человека?
Говорят, что глаза – зеркало души. В таком случае единственное жизнеспособное око Хабиба выражало его истинные чувства, правда, всего лишь мгновение. Он быстро принял самый что ни на есть смиренный вид, забормотал приветствия, извинения, объяснения – и заверил, что оставил прежнюю грешную жизнь и заслужил доверие Ведомства древностей.
– Гм, – с недоверием хмыкнул Эмерсон. – Один Аллах ведает, что у тебя на сердце; у меня нет его всевидящего ока, но есть сомнения. Я хочу зайти в гробницу. Дай мне дорогу.
К этому времени проснулся второй страж и тоже бросился кланяться, бормоча что-то нечленораздельное. Его лицо казалось куда менее устрашающим, чем лицо Хабиба, возможно потому, что он был несколько моложе.
– Увы, достопочтенный господин, у меня нет ключа, – сказал Хабиб.
– Зато у меня есть, – сказал Эмерсон и извлек ключ.
Решетка была вделана в бетон и полностью заслоняла проход. Крепкие прутья, внушительный замок – но я знала, что эти преграды не остановят тех, кто, по слухам, прорубает тоннели сквозь скалы, дабы ограбить мертвых. Когда решетка распахнулась, мы увидели запечатанную дверь, которая доставила столько хлопот лорду Баскервилю в последний день его жизни. С того часа здесь ни к чему не прикасались. Единственной прорехой в каменной стене было маленькое отверстие, проделанное Армадейлом.
Эмерсон зажег свечу и поднес ее к отверстию. Столкнувшись от нетерпения лбами, мы вместе заглянули внутрь. Я знала, чего ожидать, но все же испытала укол разочарования, когда моему взгляду предстала куча каменного щебня, которая полностью закрывала дальнейший обзор.
– Что ж, пока неплохо, – заметил Эмерсон. – После смерти Баскервиля никто не пробовал войти в гробницу. Даже удивительно, что наши гурнехские друзья не попытались в нее залезть.