BANIFED BANIFED – Неравнозначная любовь (страница 28)

На общем, быстро меняющемся мировом фоне в самом Союзе началось раскачивание. Программа «Время» рассказывала о событиях, позитивных событиях, и всё выглядело как бы логичным и должным, но реально простым людям становилось жить всё сложнее и сложнее. Поэтому многих людей раздражали периодические появления на экране выходящего в народ Михаила Сергеевича и его пространные речи о демократических преобразованиях, гласности и тому подобной чуши.

Ещё сильнее раздражала его супруга, прозванная в народе «губастая» Раиса Максимовна, появляющаяся на экране, как правило, каждый раз в новых одеяниях. А когда начинала что-то комментировать или высказываться, то у многих появлялось желание запустить в неё чем-нибудь тяжёлым. И такие случаи, поговаривали, были, но сама первая леди страны от этого не страдала, страдали кинескопы телевизоров…

Николай с Аудрой, ощущая всё происходящее на себе, случалось спорили о происходящем, но всё же большей частью жили с несколько иными мыслями и иными ожиданиями. То, что осенью их ожидала радость, которая, в принципе должна была поменять их жизнь, они нисколько не сомневались и внутренне были готовы к этому. Николай, возможно, больше, чем Аудра, ждал прихода малыша и был настроен на то, чтобы он скорее пришёл в жизнь, поэтому они заранее уже обговорили и «почти» решили, как назовут ребёнка. Аудра без всякого самомнения уступила это право Николаю, который предложил имя Саша, если родится мальчик, и Наташа, если это будет девочка. Хотя ему нравилось ещё одно имя для девочки, и он также его предложил, как вариант – Луиза. Аудре же оно понравилось больше, чем первый вариант.

И всё как бы складывалось в их жизни хорошо, только это семейное благополучное сложение очень тяжело давалось Николаю. Возникали различные ситуации, которые вновь и вновь в нём зарождали эмоциональные всплески, не позволяющие ему спокойно и счастливо жить. И это напрямую было связано с тем, что он так и не смог освободиться и вытравить из себя случаи из прошлой жизнью Аудры. Он, как и раньше, стал пугаться этих всплесков, этих мыслей, этих наваждений и искренне старался их подавлять в себе, не давая никакой возможности вырваться им на поверхность. Он понимал, что Аудра не должна ощущать, а тем более чувствовать и переживать то, что переживал он в эти, не самые лучшие минуты своей жизни. Это очень ему мешало, но как бы он не старался и не скрывал от неё своего внутреннего состояния, она всё равно это чувствовала, да и просто видела. Проявляя своё беспокойство, начинала задавать ему вопросы, которые только ещё больше портили ему настроение и ещё больше усугубляли его внутреннее состояние. Порой ему казалось, что она должна была бы закричать ему громко и внятно, что у нее ничего не было, и все, что она ему рассказывала ранее, было ее чистой выдумкой. Николай давно понял бесполезность надежды на Аудру, что она когда-либо прозреет и поймёт его. Однако он ждал этого от неё, очень ждал, но она была совершенно далека от понимания того, что ему требовалось, и только задавала вопросы, которые его ранили прямо и без того израненное сердце.

Ему хотелось, чтобы случилось чудо, и он забыл бы, стёр из своей памяти всё то плохое, что в нём возникало, когда наступали такие депрессивные состояния. Он прекрасно понимал, что Аудре в таком положении нужно быть как можно спокойнее, излишне не волноваться, не нервничать и, тем более, не испытывать стрессовых состояний. Но как бы он не допускал этого в своих мыслях, всё же случалось, что он не выдерживал и «вскипал». Эти выбросы негативной энергии позволяли ему отойти на некоторое время от того общего не очень хорошего психологического состояния, но по истечению времени всё возвращалось на прежние круги. Он мучился и не раз в своих мыслях возвращался к тому, что насколько он был прав, когда решил уехать от неё и тем самым оборвать с ней всяческие отношения, но директор, принудивший сделать запись в паспорте, спутал все его планы и реально придвинул к тем предчувствиям, которые теперь и происходили. Внутренняя борьба с самим собой была настолько тяжела, что порой Николаю казалось, что он не выдержит и сойдёт с ума. На почве этого у него вновь возродились видения, и он вновь стал скрежетать зубами, переживать, прикладывать усилия и не позволять этим видениям вырваться наружу. Половые сближения уже не радовали его, а приносили больше душевной боли, чем физического удовлетворения. Всё в нём рушилось, и по большому счёту он не видел разумного выхода…

В смежную с ними комнату поселили одинокую женщину-армянку, которая получила эту комнатку по программе оказания помощи как пострадавшей после Спитакского землетрясения и оставшейся без крова над головой. По её собственным рассказам, у неё не осталось ничего, и она уехала из своей республики потому, что сын её уже жил в Белоруссии и поэтому она хотела быть поближе к нему. Она сильно не углублялась, но из рассказа стало понятно, что, оказавшись здесь, сноха не очень доброжелательно встретила свою свекровь. И таким образом, ей пришлось просить помощь у государства, которое и предоставило место в общежитии. У неё действительно ничего не было, даже самых элементарных и нужных для каждого дня кухонных принадлежностей. Аудра, проявляя милосердие, помогала ей, чем могла. Та благодарила и словесно желала Аудре благополучия и здоровья. Но какие добрые слова не произносились из уст соседней квартирантки, в первой декаде мая Аудре стало плохо, появились кровянистые выделения, и её в срочном порядке положили на сохранение. Николай это событие перенёс как стресс. У него вновь завертелись в голове те нехорошие и негативные мысли, от которых он с таким трудом в последнее время пытался избавиться. Ему думалось, что это не её, а его бог наказывает за то, что он поднял упадшую женщину, ту, которая не заслуживает его любви, и которая, войдя в его жизнь, поселила в его сердце невыносимую боль, смятение, дисгармонию.

Погружённый в самого себя (благо тому, что Аудры не было рядом), он вновь приходил в своих размышлениях к тому, что всё, что происходит с ним в последнее время, никогда не уйдёт из него по очень простой причине: просто он любит. Именно любовь к Аудре заставляет его так мучиться и страдать. И ничего более. Не любя её, какая ему разница, что с ней было до него, с кем она была, как вела себя в жизни и что представляла тогда из себя. Но его сердце заполонило это коварное чувство под названием любовь, любовь к женщине. И чтобы он не делал, чтобы не предпринимал, но это чувство его будет разрывать на куски и не позволять жить той жизнью, которую он бы хотел прожить рядом с любимым человеком. Но тот ли человек с ним, если нет веры в этого человека?! И опять же вопрос, кто она? Она завралась, нарассказывала столько о себе, что он не знает, где правда, где вымысел. Надо заставить её сказать правду или убедить, закричать то, что он более всего от неё хотел бы услышать, иначе он от этого гнёта сойдёт с катушек, не выдержит и что-то натворит непоправимое...

Не очень хорошие мысли жили в нём, но он старался держать себя в рамках. Понимал, что себя нужно занять так, чтоб не оставаться с самим собой наедине. Поэтому после работы практически всё время отдавалось заботе об Аудре. Николай навещал её практически ежедневно, при этом не просто навещал, а ехал в больницу, обязательно что-то приготовив домашнее. Порой сам не успевал нормально покушать, на ходу забрасывал что-нибудь в рот, чтобы утолить позывы желудка, а приготовленную для Аудры пищу расфасовывал по стеклянным банкам, которые затем укутывал в газеты и спешил к троллейбусной остановке. В первые посещения, когда её только положили на сохранение в гродненский роддом, и ей рекомендовали больше лежать, его не пускали в палату, и он проводил в больнице не очень много времени. Передавал продукты и ждал, когда от неё принесут записку и банки от предыдущего посещения. Она всегда просила много пищи не везти, ссылаясь на то, что она это всё не съедает и, кроме того, и здесь ей дают кушать, правда, не так вкусно, как это делает он. Это было лучшим комплиментом для него, и каждый раз он старался не повторяться и удивлять её своими кулинарными способностями.

Неделей спустя, когда врачам удалось купировать кровянистые выделения, Аудра уже сама выжидала его появления и, когда он подходил к окошку приёма передач, она выходила в вестибюль, и они шли на улицу. Устраивались, где находили укромное место, но главное, чтобы на весеннем солнышке, и он потчевал её, заставляя съесть горячие блюда, которые приносил, при этом приговаривая: «Это за маму, это за папу, а это за малыша». Разговор, в первую очередь, обычно шёл о её самочувствии и ощущениях, которые она испытывала в последнее время. Иногда Николай рассказывал о своей работе и о новостях, которые могли бы её заинтересовать. Приносил газеты, которые сам порой не успевал прочесть.

Разговор, который он не очень-то хотел затевать, но давно назрел, случился сам собой. В одно из посещений, когда она неспешно дожёвывала принесённый для неё ужин, он в какой-то момент задумался и «ушёл в себя», а Аудра, видя его состояние, спросила: