BANIFED BANIFED – Хлопающая в ладони (страница 4)

Доча, как ты родилась, я каждый твой день рождения всегда дарил тебе живые цветы. Ты, конечно, не помнишь этого, но так было всегда. И на этот раз ты их получишь, только они уже будут сухие, и они очень маленькие с английского дерева, которое не знаю, как называется. Назову «лигитками»!

Мама ещё от меня даст 100 литов, и ты купи себе то, что тебе очень хочется. А здесь телефоны стоят также, только если идёт распродажа, но это бывает нечасто. Ну, а та девочка, может, и не написать, ведь я её не видел, я только ей позвонил, и она (Юля) сказала, что напишет тебе обычное письмо (почтовое). Вот и всё, привет от меня всем: дедушке, д. Гинтарасу, т. Лайме, Юргите, …

Ну, целую тебя, а ты за меня поцелуй маму и Шурика. Пока! 17-30 (у вас уже 19-30)».

Сразу с утра он выслал это письмо, но по непонятной причине слишком оно долго шло, дочь получила его только тридцатого марта, когда о дне рождении уже не вспоминалось. Но то, что она была рада этому письму, Николай всё же почувствовал, когда позвонил в очередной раз.

В первых числах апреля из Шауляя приехал друг Ремигиюса, который, оказывается, до этого жил в комнате, где теперь проживал Николай. Звали его Александрас, и он был из смешанной семьи. Мама русская, а отец был литовец, поэтому оба языка были для него одинаково родными. Теперь им предстояло жить в одной комнате, чему Николай не очень был рад. Всё же было гораздо лучше, когда он строил своё время так, как ему было удобно, а теперь надо было подстраиваться под сожителя по комнате. Если, например, раньше Николаю не спалось, он включал свет и учил английский, стараясь запомнить хотя бы пару новых слов, а теперь это сделать было невозможно. Или, случалось, Николай засыпал, а тот приходил и будил, совершенно не специально, но от этого Николаю легче не становилось, если потом приходилось ворочаться в постели и страдать от бессонницы.

И вообще, отношения не складывались и по разности характеров. Александрас вёл себя как приблатнённый, с характерной таким людям манерой разговора, чего Николай откровенно терпеть не мог. Обычно таких людей старался обходить по жизни, но тут складывалась ситуация так, что приходилось смиряться и терпеть. Всё это накладывалось не лучшим образом на его и без этого сложное психологическое состояние. Как назло, получил, наконец, CIS4 карточку, но с ошибкой в фамилии вместо Barsukov напечатали Baruskov. Пришлось вновь обращаться к Годе за помощью, и, написав письмо, отправить его в эту разгильдяйскую контору.

К середине апреля деньги закончились, точнее, они были, но только на хлеб и дешевый маргарин, и при условии, если их не отдать за жильё. Альму уговорил подождать с платой за проживание, обещая погасить задолженность при первой возможности. А возможность могла появиться только при наличии работы, которая для него не просматривалась в перспективе вообще. Таким образом, он влез в долги.

Николай ни о чём не мог нормально думать, кроме работы. Он понимал, что это ненормально, но с этим ничего не мог поделать. Заставляя себя учить слова, он видел, что это бесполезное занятие в том смысле, что он сидел часами, а за эти часы запоминал всего несколько слов. И это запоминание происходило только из-за того, что он писал определённое слово по тридцать-пятьдесят раз подряд в школьной тетради. То есть запоминание достигалось за счёт многократной механической прописи этого слова – зрительного запоминания. Если бы посторонний человек увидел эти записи, то определённо бы подумал, что это делает не совсем нормальный человек. И с таким выводом Николай вряд ли стал бы спорить. Депрессия захватывала его с каждым днём всё больше и больше...

Он, бродя по городу, отыскал асфальтированную дорожку, которая на карте называлась Green way, и она стала излюбленным местом для прогулок. На ней никогда не было многолюдно, и хотя она проходила по каменным джунглям Лондона, но непосредственно с ними мало контактировала. Возникало такое ощущение, что ты находишься за чертой города, но идёшь по благоустроенной тропинке, а вокруг, в отдалении, видишь цивилизацию, с которой не хочешь иметь ничего общего. Именно на этой дорожке он начал продумывать план собственного уничтожения...

Аудра его не звала, а он, из-за своей гордости, даже не собирался перед ней прогибаться и тем более показывать свою слабость. В редких звонках, в письмах он никогда не жаловался и не говорил ей, насколько ему плохо и насколько он не удачлив. Николай не скрывал, что сидит без работы, не скрывал, что болеет и часто мучается головными болями. Но сам всегда старался показывать оптимизм, говоря, что всё утрясётся, и он верит в свою путеводную звезду… А на самом деле ему было настолько плохо, что он себя готовил к тому, чтобы исчезнуть из этого мира. Депрессия достигла определённого пика, и у него оставалось мало сил, чтобы с ней бороться, поэтому мысленно он себя хоронил...

Сколько он не обдумывал, самым верным способом придумал для себя утопление. Альме с Ремигиюсом скажет, что нашёл новое жильё и переселяется, так как хочет жить в отдельной комнате, поэтому с ними проблемы он никакой не видел. Вещи, а их не так уже много у него было, просто выбросит, где-нибудь подальше от New Barn Street в контейнер. Оставалось только найти груз, который утянет под воду, и место, где всё задуманное можно осуществить. Как бы самым эффективным и удобным местом был знаменитый мост через Темзу London Bridge, но после его посещения пришло понимание, что там совершить самоубийство будет трудно.

Принести какой-либо груз незамеченным будет невозможно. Без груза, он, конечно, разобьётся о поверхность воды, спрыгнув с такой высоты, но его тело всё равно в этом случае обнаружится, а это его не устраивало - ему нужно было исчезнуть бесследно. Тогда Николай, предварительно изучив карту, пошёл в сторону старого городского аэропорта. Это место, которое находилось всего лишь в получасе ходьбы от его места проживания и на берегу Темзы, показалось ему наиболее удобным. Но и здесь не всё оказалось доступным. К Темзе он подошёл как раз в том месте, где был построен специальный бассейн с трибунами для зрителей, где, без всякого сомнения, проводились спортивные мероприятия на воде – это был водный стадион. Николаю пришлось пройти ещё ни один километр вдоль побережья, прежде чем отыскалось более-менее подходящее место для задуманного. Здесь же, прямо у кромки берега, был большой выбор камней, так что оставалось подумать о верёвке и наиболее удобном времени для осуществления задуманного...

Найдя это место, Николай словно сбросил с себя определённый груз, который довлел и мешал ему нормально жить. Возникло такое, на его взгляд, очень странное ощущение, сродни тому, когда человек после задуманного часть дела выполнил, и от этого испытывал удовлетворение и радость. У него появился, как бы, ещё один вариант развития событий, который поможет ему избавиться от проблем, которые висели на его плечах и от которых он вроде и пытался освободиться, но они никак не хотели его оставлять в покое, цепко вцепившись в его плечи. Теперь он знал, что если почувствует конец или тупик своим устремлениям, то он знает, куда ему прийти, чтобы эти устремления его больше не волновали. Поэтому и возникло ощущение некого освобождения, и Николай взбодрился и даже на какое-то время самоуспокоился. Но, к сожалению, это самоуспокоение длилось совсем недолго...

После двух дней вновь его стало крутить и выворачивать, депрессия вернулась с новой силой, словно это ни Николай от неё отдыхал эти два дня, а она от Николая. Поэтому с таким вниманием и любовью захватила вновь в свои объятия всё мыслительное пространство Николая, что он, почувствовав это, не хотел больше противостоять и сопротивляться. Висел долг за жильё, кушать купить, даже хлеб, было уже не на что. В кармане оставалась мелочь, с которой он не решался зайти в магазин. Чаще стал пить воду, но кишечник всё равно постоянно напоминал о себе резью и коликами. Просить деньги практически не было у кого, а воровать продукты в магазине считал унизительно, держа в голове свой постулат – в любой ситуации оставаться человеком. Всё говорило, что нужно сделать шаг, один единственный, который махом решить все проблемы…

Вернувшись с очередного бесцельного шатания по городу, Николай решил прекратить свои мучения и приступить к тому, к чему психологически давно был готов.

Вытащив из-под кровати сумку и расстегнув молнию, он сразу вывернул всё содержимое на пол, намереваясь распихать вещи по пакетам, чтобы выбросить их не целиком в сумке, а отдельно и в разные контейнеры. И в этот момент он увидел зелёненькую коробочку, которая, упав на пол, отлетела в сторону от других вещей. Он прекрасно помнил, что в этой коробочке находилось, поэтому потянувшись и взяв в руки, с трепетной осторожностью открыл её. Там лежала глиняная бабочка, которую дочь сделала своими руками и подарила ему перед отъездом. От непредусмотренного удара откололась верхняя, наиболее заострённая часть одного крылышка, но это несильно испортило творение дочери, и в бабочке по-прежнему угадывалась бабочка…

«Что же я такое делаю? – спросил мысленно сам себя Николай. – Я уйду, а как же дочка? Как она сможет пережить, когда узнает, что меня больше нет? И что она подумает обо мне? Скажет: струсил? Испугался? А как же мои слова, которые я ей сам говорил? Будь умницей, живи так, чтобы ты никогда и никому не приносила вреда, чтобы из-за тебя не страдал ни один человек на свете. Поступай с людьми так, как бы ты хотела, чтоб с тобой поступали они... Какой же я для неё учитель, какой я для неё пример? Заставить дочь страдать? Нет, моя лапочка! Я не сделаю этого! Я до конца буду с тобой! Лучше продам себя на органы, но буду биться до конца, ты никогда не узнаешь, что мне было плохо, ужасно плохо, но я буду жить, потому что знаю – я тебе нужен! Ведь эта бабочка – ты, твоя частица, кусочек твоей души! А я?! А я буду биться, буду, потому что я не один, потому что ты рядом, вот видишь, я держу твоё миниатюрное сердечко в своих руках! Значит, я должен быть сильным и всегда оставаться примером для тебя. И я буду...». Он от этих мыслей заплакал и, как сумасшедший, стал целовать кусочек глины в виде бабочки...