Азк – Беглый в Гаване 4 (страница 55)

Я тихо ответил:

— Потому что так и есть. ГСН торпеды — это не просто железо. Это ухо и мозг сразу. Его можно убить, даже не ударив.

Пока Мендоса работал, «Помощник» скрывал все следы.

«Отводим тепловую сигнатуру. Поглощение отражённого света — активировано.»

На орбите, в темноте, маленький советский спутник, который считался давно «мертвым», медленно повернул панель.

Тепловая засветка от буя, на экране американского оператора, стала похожа на протяжённый след планктона.

— Маскировка от американцев включена, — доложил «Друг». — Перекрываю каналы наблюдения NOAA, DSP и KH-11.

Генерал хмыкнул.

— Они сейчас слепые?

— На ближайшие четыре минуты — да.

— Почему так мало?

Я нечаянно рассмеялся.

— Потому что KH-11 — не идиот, Филипп Иванович. Нужно делать всё по чуть-чуть.

Мендоса поднял большой палец.

— Питание восстановлено. Переходим к фазовому детектору.

«Друг» вывел график — микроколебания, похожие на зубцы пилы.

— Ещё двадцать градусов поворота настройки… — сказал дрон. — Стоп. Зафиксируй.

Мендоса закрутил второй винт.

Система загудела.

ГСН ожила.

На графике появились чистые, ровные линии — как сердце, которое стало биться правильно.

— Отлично, — сказал я. — Остался акустический канал.

Это была самая сложная часть. Проводка шла через узкий туннель, где скапливалась соль.

На камере изображение прыгало от каждого движения.

— Вижу, — сказал Мендоса. — Фильтр перекошен.

Он аккуратно вставил инструмент, подправил угол микролинзы. Из динамиков раздался тихий, ровный звук — тестовый сигнал ГСН.

Азкуэ внутри лодки вздрогнул. Он понял: торпеда ожила.

Эта операция повторялась столько раз, сколько торпед было на борту подлодки. Еще крупно повезло с погодой — океан был спокоен.

— Готово, — сказал Мендоса. — Торпеды должны работать как новые, я гарантирую.

Я через интерфейс видел отражение света на его маске — он улыбался.

Уставший, но довольный.

Генерал тихо выдохнул:

— Молодец, парень. Ты сейчас сделал то, на что не способна целая хунта.

Эти слова генерала повторил на испанском дрон. Мендоса улыбнулся еще шире.

Было видно как «Лама» сматывает оптический кабель, снимает шлем с прожектором и складывает назад в буй. Крышка закрыта, прожектор погас, камера выключена. Буй медленно закачался на волнах, снова становясь обычным пятнышком на волнах.

— Костя, — сказал он уже мне. — Теперь у лодки есть зубы. Но британцы не должны знать, что мы их заточили.

— Понял, — ответил я. — Уничтожаем все следы.

«Помощник» подтвердил:

«Канал маскировки закрывается. Метеослед восстановлен. Буй перейдёт в режим стандартной станции через 18 секунд.»

Когда «Сан Луис» ушла на глубину, Филипп Иванович произнес:

— Теперь, Костя… — сказал он наконец. — Если аргентинцы решатся — у них будет шанс. Маленький. Но настоящий.

Я кивнул.

Генерал Измайлов сидел тихо, спина упёрта в сетку кресла, руки сцеплены. И впервые за всё время мне показалось, что океан тоже слушает нас.

«По внешнему контуру без изменений, — сообщил „Помощник“. — Минисуб меняет курс на север, возможно, уходит к одной из точек, которые мы уже пометили как „базы“. Банковские операции идут строго по плану. Всё, что он говорит, подкрепляется делом.»

«Дополнительных слушателей больше не фиксирую, — добавил „Друг“. — Американцы получили свою порцию шума и отвалились. Вторая сторона тоже. Линия по сути — только между нами и Панамой.»

Генерал наклонился ко мне:

— Запоминай, — тихо сказал он. — Он сейчас проговаривает своё кредо. Это важнее, чем все его корабли.

— Я записываю, — ответил я. — «Друг» тоже.

«Обижаешь, — фыркнул тот. — Я уже размечаю этот текст по блокам: идеология, мотивация, слабые места.»

Фидель между тем сменил тон. В голосе появилась сталь, знакомая по его речам, когда он говорил про залив Свиней или про Вьетнам.

— Слушай меня внимательно, compañero, — сказал он. — Я не стану делать из Кубы витрину твоего бизнеса. Ни ради детей боливийских шахтёров, ни ради студентов Боготы, ни ради твоего внутреннего демона. Мой народ заплатил за эту независимость кровью в Сьерра-Маэстре, в Гироне, в Анголе. Я не стану подсаживать его на иглу. Но…

Он сделал паузу. Адресованную уже не только Камило, но и нам в комнате.

— Но я не слепой, — продолжил он. — Я вижу, что твоя сеть существует, с моим участием или без. Я знаю, что твои корабли и минисубы ходят по тем же водам, по которым ходили наши транспорты в шестьдесят втором и семьдесят пятом. Я знаю, что твои деньги уже ходят по тем же банкам, через которые проходят некоторые наши операции. Я не стану публично делать из тебя врага революции. Пока. Но и другом вслух я тебя не назову.

Камило тихо хмыкнул.

— Ты хочешь остаться над схваткой, — сказал он. — Как всегда.

— Я хочу, — поправил его Фидель, — чтобы когда твой «налог на деградацию буржуазии» обрушится тебе на голову, мне не пришлось объяснять матерям на Кубе, почему их сыновья погибли за интересы наркокартеля. Поэтому слушай: ты держишь своих людей подальше от моего острова. Никаких лабораторий, никаких коридоров, никаких «случайных» партий через Гавану. Если кто-то из твоих друзей захочет использовать Кубу как транзит — он исчезнет. Тихо. Без газет.

Он перевёл взгляд на генерала, и я почувствовал, как эта фраза уже бьётся в задачу для нас.

— А взамен? — спросил Камило после короткой паузы.

— А взамен, — сказал Фидель, — я обеспечу, чтобы твои идеологические «опросники» не стали темой для утреннего выпуска «Гранмы». Мы будем делать вид, что не знаем, что у тебя есть свой Коминтерн. Ты не будешь делать вид, что можешь говорить от моего имени. Если где-то там на континенте кто-то купит у тебя автомат, чтобы стрелять в янки — это их карма. Но если хоть один грамм твоего порошка легализуется через мои структуры… — он не договорил.

Камило помолчал. Когда он снова заговорил, голос стал немного более хриплым.

— Ты стал государством, Fidel, — сказал он. — Со всеми его грязными компромиссами. Я остался революцией. Со всеми её грязными методами. Пусть история рассудит, кто из нас прав.

— Пусть, — согласился Фидель. — Но до того, как история напишет свои книжки, мы ещё поживём. И в эти годы я буду защищать свой остров так, как считаю нужным. Даже от старых друзей.

Он наклонился к микрофону чуть ближе.

— И ещё, Камило, — добавил он. — В следующий раз, когда захочешь поговорить о морали, посмотри в глаза своим курьерам в Боготе. Они будут моложе нас обоих. И спроси их, почему они туда пошли — за Боливара или за новые кроссовки. Этот ответ тебе не понравится.

На линии повисла тишина. На секунду мне показалось, что мы потеряли связь. Потом Камило тихо сказал: