Азк – Беглый в Гаване 4 (страница 56)

— Hasta luego, viejo. Мы ещё поговорим. История длиннее, чем наши споры.

И сигнал оборвался. Осталось только привычное шипение, как морской ракушке.

«Линия разомкнута, — подтвердил „Друг“. — Последние миллисекунды чисты. Никаких скрытых вложений.»

«Минисуб сменил курс, — сообщил „Помощник“. — Уходит в нейтральную зону. Банковские операции остановлены. Часть средств ушла в те же структуры, с которыми мы работаем по другим направлениям. Я пометил все.»

Фидель медленно снял наушники. Пальцы его были сухими, без дрожи. Он посмотрел на генерала, потом на меня.

— Записали? — спросил он.

— Весь разговор, — сказал генерал. — С разбивкой по темам и с пометками. Константин предоставит расшифровку.

Фидель кивнул.

— Тогда слушайте внимательно, compañeros, — сказал он. — Мой приказ простой. Тут, в этом здании и в этом городе, больше не будет голоса Камило. Ни через кабель, ни через радио, ни через минисуб. Этот канал вы тихо берёте под полный контроль. «Зденека» — в оборот, но аккуратно. Не герой, но и не падаль. Пусть доживает свою жизнь там, где не дотянется до проводов.

Он повернулся к кубинцам из DGI:

— В протоколах никаких фамилий, кроме условных. В газетах — тишина. В истории — посмотрим. Для наружного мира Камило остаётся «анонимным другом революции». Для нас — фигура, за которой надо следить издалека. Иногда умный враг лучше, чем глупый союзник.

Потом снова перевёл взгляд на нас с Филиппом Ивановичем:

— А вы, — сказал он, — будете пользоваться тем, что услышали. Без иллюзий, что мы лучше его. Просто с другой стороны той же доски.

Он встал.

— Всё, compañeros. Мне ещё сегодня смотреть отчёты по рису и дизелю. Жизнь не кончается на наших красивых разговорах.

Когда дверь за ним закрылась, в комнате повисло странное ощущение — как после грозы, которая прошла где-то рядом, нас не задела, но воздух стал другой.

Генерал потёр лицо ладонью.

— Ну что, доктор, — сказал он. — У нас теперь официальное благословение на тихую зачистку. Канал — наш. «Крот» — наш. А вот человек в Колумбии… — он кивнул куда-то вверх. — Пусть пока живёт. Возможно, ещё пригодится — как угроза, как приманка для других, как зеркало, в котором нам всем неприятно смотреться.

«Я уже размечаю его слабые места, — сообщил „Друг“. — Лексика, повторяющиеся мотивы, эмоциональные триггеры. На случай, если вам опять понадобится „поговорить по душам“.»

«А я, — спокойно добавил „Помощник“, — сохранил все параметры его минисубов, судов и банковских маршрутов. Если когда-нибудь вы решите, что терпимость себя исчерпала, у нас будет карта, по которой их можно будет закрыть за одну ночь.»

Я смотрел на пустой теперь экран, где ещё недавно бегали строки чужой речи, и думал, что мы только что не выиграли и не проиграли. Мы просто сделали ставку. Оставили в живых человека, который финансирует войну кокаином, но при этом закрыли от него свой остров и получили в руки его сеть как карту.

Морально это пахло примерно так же, как воздух в подвале: смесь кофе, старой краски и чего-то прогорклого, от чего хочется открыть форточку. Но форточек в этом подвале не было. Были только кабели, гудение вентиляторов и звук, с которым история в очередной раз щёлкнула по клавише, отправляя куда-то новую радиограмму.

9

Наблюдать за «Зденеком» оказалось скучнее, чем ловить минисубы. Но именно из такой скуки, как говорил генерал, и растут самые гадкие сюрпризы.

Сейчас я на пару с Щегловым сидели в машине старого доброго «Студебеккера», припаркованной у дальнего угла квартала в Ведадо. Стёкла — с плёнкой спасающей от жары, снаружи выглядевшая как стекло покрытое белесой пылью — это было единственная внешняя фишка от «Друга», которая была видна постороннему глазу. Мотор заглушен — кондиционер не работает и салон медленно превращался в духовку. Правда очень-очень медленно. Из открытой на щёлочку форточки тянуло смесью моря, дизеля и жареного чеснока — где-то рядом кто-то жарил рыбу, не слишком задумываясь, что в масле отражается весь аромат морского продукта.

Перед нами был обычный дом конца пятидесятых, с балконом, облезшей белой плиткой и невинной надписью «Edificio Libertad». На первом этаже — bodega, где продавали дешевый ром и сухари. На третьем — квартира человека, которого мы называли «Зденек».

«Фиксация входа в подъезд в 07:42, — отметил „Друг“ у меня в голове. — Одет по-школьному: рубашка, галстук, портфель. Привычка советского технаря — даже на пенсии.»

«Он не на пенсии, — буркнул я мысленно. — Его кабинет всё ещё в двух шагах от центра кабелей.»

«Тем хуже, — ответил „Друг“ без шуток.»

К восьми «Зденек» вышел, как по расписанию. Невысокий, сухой, с седыми волосами, зачёсанными назад. Белая рубашка, потертые брюки, портфель с застёжкой, которая, казалось, пережила ещё телетайпы времён Батисты. Он кивнул хозяйке bodeg'и, как старой знакомой, и перекинулся с ней парой фраз — о погоде, очередях и том, что кофе теперь «уже не тот».

— Каждый день один и тот же маршрут, — тихо сказал кубинец слева от меня, младший из DGI, по имени Освальдо. — Дом — контора — столовая — ром у Рауля — дом. По воскресеньям — к сестре в Марианао. Пунктик по безопасности — никаких новых друзей.

«За последние три недели изменений в паттерне нет, — подтвердил 'Друг». — Время выхода плюс-минус пять минут. Время захода в кабельный узел — между 09:15 и 09:30. Сигарета перед входом — всегда одна и та же марка, «Популяр». Курьерский контакт — по вторникам и пятницам, возле столовой: обмен газетой и спичечным коробком.

— Газета без новостей, спички без огня, — сказал я. — Классика.

Мы по очереди сопровождали его в разное время дня. С улицы — пешком, издалека — через оптику; изнутри — через «уши» «Друга»: когда он заходил в министерство связи, спектр активности на линии менялся характерно.

В столовой при министерстве он садился за один и тот же стол, кивал тем же людям, ел тот же рис с фасолью и тонкий кусок чего-то, что официант называл мясом. Ром пил в одном и том же баре. Тот же старый «Гавана Клуб», те же три стопки, тот же медленный разговор с барменом про бейсбол и сколько раз за жизнь электричество выключали в их квартале.

«Поведенческий профиль, — перечислял „Друг“. — Степень осторожности средняя: не меняет маршруты, но шифрует ключи. Маскирует контакты под бытовые. Психологически — не человек, который боится всех. Скорее — человек, который уверен, что система его „не сдаст“, потому что он ей верен.»

— Верен кому? Вот в чем вопрос, — сказал я.

«У него нет ни одного маркера классического 'прозападного» агента, — продолжил «Друг». — Никаких контактов с дипкорпусом, никаких «случайных» визитов в отели, никаких иностранцев в не только в ближайшем круге, но и в дальнем.

— Потому что его центр — не Лэнгли, а Панама, — отозвался я. — И зовут эту абстракцию «Камило».

Глава 20

Дождь моросил с самого утра. Трентон пах мокрым асфальтом и кофе из пластиковых стаканов. Внутри супермаркета «ShopRite» теплом дышали кондиционеры, а в кофейном уголке у входа едва слышно играло радио.

Генерал сидел у окна, в пальто цвета песка, и размешивал ложечкой кофе. На столике — газета, билет «туда-обратно» на поезд до Трентона и тонкая папка с логотипом «Longevity Foundation»(Фонд «Долголетие»).

Он выглядел как пожилой турист — лицо обветренное, глаза усталые, руки спокойные. Только в осанке оставалось что-то военное — незаметная готовность к любому повороту.

В дверях появился Финк. Плащ намок, волосы прилипли к вискам. Он шел медленно, будто не верил, что кто-то действительно ждёт его в таком месте.

— Мистер Финк, — сказал Измайлов, вставая. — Сюда, прошу.

Ларри оглянулся, кивнул и сел напротив. Кофе для него уже стоял — горячий, крепкий, без сахара.

— Вы сказали по телефону, что у вас есть предложение, — начал он сухо.

— Предложение — громко сказано. — Генерал улыбнулся. — Скорее, просьба — и пожалуй возможность. Для Вас…

Он достал из папки фотографию: горная клиника, стеклянный корпус на фоне снега.

— Швейцария. Центр психофизиологической реабилитации. Там сейчас проходят курс дети нескольких наших партнёров. Им помогают восстановиться после… тяжёлых событий.

Ларри напрягся.

— Вы про моих детей?

— Да. Я знаю, что с момента банкротства им тяжело. Система умеет давить не только на кошельки. Но иногда её можно заставить заплатить обратно — только не деньгами, а возможностью.

Он сдвинул к нему бланк приглашения.

— Фонд «Долголетие» может взять на себя все расходы. Полный курс, лучшие специалисты, никаких бумаг с вашей стороны.

Финк молчал, глядя в чёрную поверхность кофе.

— Почему? Почему именно я?

Измайлов улыбнулся едва заметно.

— Потому что вы ещё верите в модели. А мне нужны те, кто умеет строить системы.

Он вынул вторую страницу: аккуратно отпечатанный контракт на консультации в инвестиционном отделе фонда.

— Работа не публичная. Исследовательская программа. Анализ рисков и новых инструментов. То, что вы делали всю жизнь, но без начальников, которые любят кричать. Швейцария. Шесть месяцев. Потом — как пойдёт.

— Почему шесть? Обычно испытательный срок вдвое короче…

— Полгода — стандартный курс реабилитации в клинике Щвейцарии.

Ларри медленно провёл пальцем по бумаге.

— Я обанкротился. У меня нет даже костюма приличного.