Азк – Беглый в Гаване 4 (страница 50)
Через нейроинтерфейс пришла новый доклад от «Помощника»:
«Проход завершён. Лодка полностью невидима для современных ГАС. Сигнатура соответствует биошумам крупного тунца.»
Генерал чуть не прыснул:
«Шикарно. У нас под водой не лодка, а рыбина за сто тонн.»
Я ответил:
«И эта рыбина теперь может сидеть где угодно. Даже под британской ПЛ.»
Капитан Перес наконец подошёл к нам:
— Товарищи… скажите честно.
— Это секретная советская разработка?
Генерал посмотрел на смену кубинцев, и сказал мягко:
— Это… проверка квалификации ваших специалистов.
— Так что, Алехандро, если кто-то спросит, честно говори: «ничего не слышали».
Капитан кивнул:
— Мы действительно… ничего не слышали.
Звонок пришёл не ночью — ближе к вечеру, когда жара чуть сползла, а Гавана превратилась в серо-оранжевую коробку с редкими огнями.
«Доктор, поднимайтесь, — отозвался „Друг“. — Генерал просил вас немедленно. Формулировка: „Пришло время поговорить по душам“.»
Когда я вошёл в наше помещение во Дворце, там уже было тесно. Филипп Иванович стоял у стола, рядом — Рене с папкой, Эль-Текнико мял в руках фидельку, как будто его собирались вести к стоматологу, а не к аппаратуре. У стены, чуть в тени — двое кубинцев из DGI, в строгих костюмах, с одинаковыми нейтральными лицами.
На столе перед генералом лежал всего один лист — резолюция Фиделя, уже с другой, свежей припиской:
«Готов к личному разговору. Канал — через вашу систему. Условие: полная запись и анализ. Это не исповедь. Это часть войны.»
Генерал постучал пальцем по нижней строке.
— Команданте согласился, — сказал он. — Камило передал через «Зденека», что готов к «дружественному обсуждению стратегических вопросов». Условие с той стороны — никаких американцев, никаких «международных медиаторов». Старый университетский разговор, только в другой декорации.
— А декорация у нас какая? — спросил я.
«Бункер связи в подвале дворца, — ответил „Друг“ раньше генерала. — Линия пойдёт через наш „особый канал“, дальше — на зонд „Помощника“ над Карибами, оттуда — вниз, на один из узлов, который он уже привязал к Панаме. Технически это будет выглядеть как старый добрый радиомост с минимальной задержкой.»
«То есть между двумя бородатыми студентами будет болтаться наша железка, — резюмировал я.»
«Примерно, — кивнул генерал. — Ваша задача — слушать, фиксировать, подсказывать мне по ходу, если он начнёт врать. Задача „Друга“ — мониторинг линии: кто ещё подсядет к разговору. Задача „Помощника“ — смотреть, что творится в это время в море и в банках.»
Он посмотрел на двух кубинцев из DGI:
— Ваша задача — обеспечить, чтобы никто кроме нас в этом коридоре не оказался. Ни в здании, ни на кабеле, ни в эфире.
Они синхронно кивнули.
Комната связи в подвале дворца выглядела так, как и должна выглядеть подземная комната связи в стране, которая пережила 1962 год: толстые стены, тяжёлая дверь, старое оборудование вперемешку с новым. В углу — антенное хозяйство времён Карибского кризиса, аккуратно законсервированное на всякий случай. На стене — схема того самого «Октября», с маршрутом советских кораблей, точками обнаружения американских P-2V «Нептун» и маленькими крестиками там, где в небе висели ракеты С-75.
Запах здесь стоял странный: смесь мазута, старой краски, нагретого текстолита и кубинского кофе из огромного термоса в углу. Где-то под потолком гудели вентиляторы, разгоняя спертый воздух по кругу. Лампочки были тусклые, жёлтые, отбрасывали на лица мягкие тени.
Фидель пришёл без свиты. Только охранник у двери, который остался снаружи. Здесь, в подвале, он выглядел не как «лидер Третьего мира» с плаката, а как уставший высокий мужчина в зелёной форме, который слишком давно несёт на себе тяжёлую, плохо сбалансированную конструкцию под названием «революция».
— Начнём без прелюдий, — сказал он, заходя и кивая нам. — Времена не те, чтобы пить много кофе перед разговорами.
Ему показали кресло перед главным пультом. Генерал сел рядом, чуть сзади, а я так, чтобы видеть и экраны, и лица. Эль-Текнико пристроился у стойки с переключателями, Рене — у блока записи. Кубинцы из DGI заняли посты у вспомогательных панелей.
«Канал готов, — отозвался „Друг“. — Проверка связи прошла. Зонд на позиции. „Помощник“ держит внешнее поле под контролем.»
«Я уже наблюдаю повышение активности в одном из узлов на тихоокеанском побережье Панамы, — добавил „Помощник“. — Вероятно, там находится точка выхода Камило в эфир. По морю — движение одного малого судна от того берега к открытому океану. Скорость — десять узлов. Пока без изменений.»
Глава 18
Экстренный вызов от «Друга» пришёл ночью. Он говорил тихо, как будто боялся нарушить тишину отделения частной клиники, где находился Джон.
«Объект Bogle. Необычные биомаркеры. Пульс нестабилен, температура без причины повышается. Электролитный баланс нарушен. Причина неизвестна. Параметры не совпадают ни с одной из стандартных патологий.»
Я поднялся с кровати, вышел на кухню, включил нейроинтерфейс. На его экране побежали кривые: давление, пульс, волновая активность мозга. Всё выглядело как шум — но в этом шуме ощущалось что-то рукотворное, слишком точное, чтобы быть случайностью.
На связь вышел генерал Измайлов:
— Что там Костя?
— Это не болезнь, — сказал я Филиппу Ивановичу. — Это управление процессом. Контролируемое ухудшение.
Он не отвёл глаз от графика.
— А ты уверен, что это не наша игра с ним?
— Проверю.
«Мухи» уже висели под потолком палаты клиники. Их оптические сенсоры улавливали всё — от вибрации стен до дыхания спящего пациента.
«Скан завершён. Следов постороннего вмешательства нет. Воздействие эндогенного типа. Молекулярный фон соответствует введённому ранее препарату стабилизации сердечного ритма. Но начались непредсказуемые побочные реакции.»
Доктор Эванс вошёл в палату с медкартой и усталым лицом. Богл лежал бледный, но в сознании.
— Доктор, я снова чувствую тяжесть в груди, — сказал он тихо. — Будто кто-то давит изнутри.
— Мы всё проверим, Джон, — ответил Эванс, пытаясь звучать уверенно. — Давление немного повышено, но не критично. Возможно, это реакция вашего организма на лекарство.
Он вышел в коридор и позвал двух ассистентов.
— Организуйте консилиум. Сегодня же. Я не понимаю, что происходит.
Через час в конференц-зале клиники за овальным столом сидели трое: кардиолог Мейсон, эндокринолог Рид и невролог Флауэрс. Эванс стоял у проектора. На экране пульсировали графики.
— Смотрите, — сказал он. — У него идеальная морфология крови, чистая ЭКГ, нормальные сосуды. Но пульс скачет, будто ловит помеху. Мы заменили аппарат — то же самое. Я не могу внятно объяснить почему это происходит.
Мейсон подался вперёд:
— Может, психосоматика?
— Нет, — покачал головой Эванс. — Эти колебания фиксирует аппаратура, даже когда пациент спит под седацией.
Флауэрс щёлкнул пвльцами, глядя на диаграмму.
— Посмотрите на частоту. Она не хаотична. Это паттерн — повторяющаяся последовательность. Полное ощущение, что кто-то передает какое-то сообщение сердечными ударами.
Все переглянулись. Эванс побледнел.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, — перебил невролог, — что это не похоже ни на одну известную форму аритмии. Биологический процесс не может быть таким упорядоченным. Это либо внешняя модуляция, либо сбой в устройстве.
Он щёлкнул выключателем, и комната погрузилась в полумрак. На стене осталась только одна красная линия — биение сердца Джона Богла. Она двигалась в ритме, похожем на код Морзе.
«Друг» прошептал в ухе:
«Сигнал подтверждён. Интервал совпадает с частотой контроля наносенсора, активированного при инъекции „Мухи“. Вероятно, процесс обратного отторжения. Организм пытается избавиться от наноструктуры, но делает это системно, создавая ритмическое поле. Это не смерть. Это сопротивление.»