Азк – Беглый в Гаване 4 (страница 41)
Дорога обратно показалась длиннее. Он ехал медленно, прислушиваясь, как стучит сердце — ровно, но с каким-то едва заметным дрожанием. С каждой секундой стук становился не просто звуком, а мерой всего: доверия, усталости, границ.
В офисе он задержался у окна. За стеклом колыхались деревья, солнце пробивалось сквозь листву, и в этом свете всё казалось почти совершенным.
Он достал из ящика старый блокнот — тот самый, с выцветшей надписью «In trust we grow.»(«В доверии мы растём».) Долго листал страницы, где цифры перемешивались с мыслями. На одной из них, рядом с диаграммой роста фонда, была запись:
«Всё, что имеет ценность, живёт ритмом сердца — а не по алгоритмам.»
Он прочитал и тихо засмеялся.
— Кажется, я сам себе поставил диагноз.
К нему заглянула миссис Келли:
— Всё в порядке, сэр?
— В полном, Келли. Просто вспомнил, что мы давно не вкладывались в здоровье. Может, самое время открыть новый фонд — для инвестиций в людей?
Она улыбнулась, не поняв до конца, а он уже писал в блокноте набросок:
«Health Index — инвестиции в долголетие. Модель: распределение рисков не по акциям, а по органам.»
Он улыбнулся этой нелепой идее, но где-то в глубине ощутил, что это не шутка.
Вечером, когда дом погрузился в тишину, Джон снова взял блокнот. На столе лежал медицинский отчёт, рядом — фотография семьи.
Он долго смотрел на неё, потом написал:
«Если деньги могут спасать, они должны спасать не счета, а людей.»
И в этот момент, где-то в небе над Пенсильванией, «Муха» из роя B, тихо зафиксировала импульс сигнала, пробежавшего по тонкой жиле электрокардиографа, и передала в центр короткое сообщение:
'Объект активен. Состояние здоровья требует наблюдения. Вероятность тематического пересечения с объектом Fink — 0.47 и растёт.
Общий мотив — контроль над собственным здоровьем.'
В среду всё началось с лёгкой дрожи в пальцах. Богл сидел за своим столом, разбирая корреспонденцию, когда буквы на письме вдруг поплыли, словно вода скользнула по стеклу. Он моргнул, взял себя в руки — казалось, прошло. Но через минуту сердце ударило неровно, потом второй раз, уже сильнее.
— Миссис Келли, принесите воды, — сказал он спокойно, хотя голос дрогнул.
Секретарша замерла в дверях, бледнея.
— Сэр… вам плохо?
— Немного… просто давление.
Джон поднялся, но ноги не послушались. Папка с бумагами соскользнула со стола и распахнулась на полу. Он успел ухватиться за край стола, потом темнота накрыла медленно, как волна.
Через несколько минут коридор наполнился шумом. Кто-то вызвал скорую, кто-то держал дверь лифта. Когда его укладывали на носилки, Джон пришёл в себя — глаза открылись, но взгляд был рассеянный.
— Не волнуйтесь, мистер Богл, — сказала Келли, держа его за руку. — Вас отвезут в клинику доктора Эванса.
Он хотел что-то сказать, но смог только кивнуть. Сирена скорой растянулась в стеклянных стенах офиса, отражаясь эхом в коридорах.
В приёмном отделении стоял прохладный свет и запах лекарств. Доктор Эванс уже ждал.
— Давление 180 на 110, аритмия выраженная, — отчеканил фельдшер.
— Понял. Подключаем мониторинг. Дайте нитроглицерин, кислород и готовьте палату наблюдения.
Богл чувствовал, как в вену входит холод. Сердце колотилось, но теперь ритм становился ровнее.
Доктор наклонился к нему и тихо сказал:
— Всё под контролем, Джон. Это не инфаркт, но ваш мотор просит отдыха. Я не позволю вам снова встать за руль раньше времени.
Богл попытался улыбнуться.
— Доктор… рынок ведь не ждёт.
— Пусть подождёт. Мир не рухнет без ваших таблиц.
Когда его везли по коридору, за окном уже садилось солнце. Свет ложился на простыни мягким янтарным отблеском. Он смотрел в потолок, и казалось, что вся его жизнь снова превращается в чистый лист бумаги, на котором можно переписать формулу — только на этот раз правильную.
Где-то высоко над клиникой «Муха» фиксировала стабильный пульс и передавала короткий отчёт:
«Объект переведён в стационар. Сердечный ритм восстановлен. Эмоциональное состояние — спокойное. Вероятность пересечения тематических линий объектов Fink и Bogle — 0.68 и растёт.»
Филипп Иванович, глядя на последний отчёт, сказал:
— Вот и ответ. Один ищет контроль над числами, другой — над сердцем.
Я кивнул.
Судьбы всегда сходятся не на логике.
Ночи на Кубе бывают такие, что воздух держится на грани. Нас спасала проведенная реконструкция вентиляции и личный состав работал в нормальных условиях, что отмечали все проверяющие и командированные к нам специалисты. Как они рассказывали, у них влажность висит в коридорах, вентиляторы гонят тёплый пар так же безнадёжно, как люди гонят мысли, от которых хотят избавиться.
Я сидел в нашей радиорубке один — генерал задержался у бункера связи, а ребята из смены ушли пить кофе. На столе горела только одна лампа, и светом она особо не светила. Мне почему-то казалось что она требовала:
«Смотри сюда. Сейчас будет важно».
Я листал акустические журналы учебных торпедных стрельб аргентинской субмарины ARA «San Luis» трехмесячной давности, которые «Друг» вытащил из необработанных пакетов южноамериканского эфира, после того как через радиоперехват нами было установлено что британцы неплохо подсуетились с одной диверсией. «Друг» и «Помощник», изучив и проанализировав все что можно, с высокой долей вероятности предположили что это может быть «тихая» операция по выводу из строя торпед SST-4. Почему искины показали на них? Да потому, что «San Luis» сейчас единственная полностью боеспособная подлодка в аргентинском флоте!
Немецкой постройки (тип 209), тихая, мелкая, идеально подходящая для засад в прибрежных водах. За счет своей исключительной малошумности, легко может подойти к ордеру и с пистолетной дистанции влупить по британским авианосцам.
За последние дни удалось собрать кое-какой материал. Формально это были обрывки — фрагменты технической телеметрии и шумовых карт, пойманных сонарами англичан на глубине во время учений аргентинских ВМФ. Но по этим обрывкам иногда можно понять о мире больше, чем по газетам. Мне и обоим искинам удалось написать качественную модель работы ГСН торпеды, и сейчас я во всю делал виртуальные пуски при разных режимах работы схемы ГСН…
Первое, что насторожило — не звук. А тишина. Не абсолютная — нет. Тишина в акустике никогда не бывает совершенной. Всегда есть остаточные колебания: шуршание слоёв воды, биение собственного корпуса, давящие вибрации двигателей.
Но тут… тут тишина была странно ровной, как слой краски, который кто-то провёл однородно и аккуратно, исключительно аккуратно.
«„Друг“, — пробормотал я. — Поясни, откуда такая ровность?»
«Друг» послушал несколько секунд.
«Это не тишина. Это отсутствие сигнала в нужной фазе. Искажение фазового контурного пика в диапазоне 1.6–1.8 кГц.»
От этого пояснения искина у меня мурашки пробежали по коже. Такой профиль — как если бы ухо слышало всё, кроме нужной частоты.
«Ты хочешь сказать, что система наведения торпед…»
«…не слышит цель», — закончил «Друг».'
Я пересел ближе к экрану. Появилась визуализация — акустическая дорожка: океан, шум, подпись цели — и пустота.
Цель была. Сигнал был. А торпеда будет идти во тьму. Я отмотал записи. Посмотрел второй выстрел. Потом третий.
Картина была одинаковая: лодка слышит, торпеда — нет.
«„Помощник“, — сказал я, — дай сравнение с эталоном SST-4.»
«Помощник» вывел два спектра. Один — торпеда, как её слышат корабли НАТО. Второй — то, что слышала «San Luis».
Разница была тонкая, но отчётливая: фазовый всплеск сдвинут на +0.33 mV. Не ошибка и не случайность. И не какой-то дрейф, из-за разброса параметров. Подстроенное отклонение.
Я почувствовал, как в груди что-то стало тяжёлым и холодным.
— Черт! Это совсем не похоже на естественную неисправность!