Азк – Беглый в Гаване 4 (страница 38)
— «Invencible»? — прорычал Гальтьери. — «Invencible» — это я!
Измайлов покачал головой:
— Он тостует, словно свадьбу ведёт, а вокруг сидят люди, которые понимают, что свадьба — это их похороны.
В комнате аргентинцев что-то упало — судя по спектру, стакан. Шум, приглушённый матами.
— Señor Presidente, возможно, стоит дождаться американцев… их позиция…
Гальтьери рявкнул:
— Американцы? Они нас поддерживают! Я говорил с ними!
Измайлов хмыкнул:
— Интересно, с кем именно. Секретарём, который принимает звонки? Или с барменом? Знал бы он про их сюрприз на орбите.
«Птичка-6» дала крупный план (через тепловую реконструкцию) — Гальтьери ходит взад-вперёд по комнате, в руке стакан, лицо горячее от алкоголя.
Он остановился, ткнул пальцем в сторону подчинённых:
— Эти проклятые англичане уже всё проиграли! Их разведка слепа, их флот распилен на металл! А наш народ ждёт победы! И я дам им победу!
Из дальнего угла кто-то тихо сказал:
— Señor… британцы способны нанести удар по нашим базам…
— Если они сунутся — мы утопим их флот! — рявкнул Гальтьери. — У-топ-им! Я сказал!
Измайлов вздохнул, покачал головой:
— Костя, вот смотри.
Он поднял палец:
— Это не стратегическое решение. Это — пьянка, возведённая в ранг государственной политики. Удобный случай для третьей стороны.
— США? — спросил я.
— Или Британия. Или обе сразу. Пьяные начальники — это бесценный подарок всем разведкам мира.
Голос Гальтьери стал тише — вибросенсоры поймали его, как кот ловит движение хвоста в темноте:
— Пускай приходят. Я скажу им… скажу всему миру… Аргентина не боится никого! Мы начнём… скоро… очень скоро… когда море… будет наше…
Он замолчал. Шаги. Скрип кресла.
Потом тихий шёпот одного из офицеров:
— Señor Presidente… мы не готовы…
Ответ — как хлёсткая пощечина по лицу:
— Я сказал: готовы! Идите готовьтесь. И принесите ещё бутылку.
На экране контур Гальтьери осел в кресло.
Я выключил звук. Тишина в нашей комнате стала густой, как янтарь.
Измайлов снял очки, потер переносицу.
— Запомни, Костя, — сказал он негромко. — Если у противника лидер пьян — это не облегчает войну. Это усложняет её. Потому что хаос — хуже самого точного расчёта. Такой человек не боится обморока. Он боится, что к нему перестанут прислушиваться.
Я кивнул.
— И что теперь?
— Теперь, — сказал генерал, — мы знаем, что войну начнёт не стратегия. Войну начнёт бутылка. А это всегда самый опасный вид войны.
Он встал, подходя к окну.
— Поставь запись в красный архив. Полный доступ — только мне, тебе, «Другу» и «Помощнику».
— Есть.
Генерал задержался у стекла, глядя в ночь Гаваны.
— И запомни, Костя, — тихо сказал он, — иногда одного пьяного диктатора вполне хватает, чтобы полмира загорелось. Нужно быть очень готовыми к тому, что хмель — не менее страшен, чем ракеты.
Буэнос-Айрес,
30 ноября 1982 года
В комнате центра радиоперехвата стояла тишина — редкая, как затишье после выстрела. Измайлов уже собирался выключить экран, когда «Друг» подал короткий, осторожный импульс:
«Зафиксировано массовое скопление людей. Местоположение — Буэнос-Айрес, район Пласа-де-Майо. Начальная оценка: более пяти тысяч человек. Рост толпы — экспоненциальный.»
— Опять? — спросил генерал. — У них там экономический кризис не прекращался весь год.
— Нет, — ответил «Друг». — Это другое. Смотрите сами.
Экран вспыхнул ночным красноватым светом — отражениями уличных фонарей на человеческих лицах.
Плотная толпа двигалась, как волна. Кто-то держал плакаты, кто-то — кастрюли. Много кастрюль. Огромное количество. Звук стоял такой, будто тысяча металлических сердец стучали в одном ритме.
— «Касероласо», — тихо сказал я.
Генерал нахмурился.
— Кастрюли?
— Да. Это аргентинская традиция, товарищ генерал. Так протестуют против власти, когда людям больше нечем кричать.
«Птичка-7» передавала сверху скользящее видео. Алгоритм «Помощника» автоматически стабилизировал картинку: лица, транспаранты, движение конных полицейских на краю площади.
На одном из плакатов было видно: «¡QUE SE VAYAN TODOS!»(«Пусть уходят все!»). На другом: «GALTIERI = VERGÜENZA» — «Гальтьери = позор»
— Хм, — произнёс Измайлов. — Это интересно. Они ещё даже не начали войну, а народ уже всё понял.
Я увеличил изображение. Толпа была не агрессивной, но — тяжёлой. Как вода подо льдом.
Лица — уставшие, измученные инфляцией и дефицитом. На переднем плане — женщины, мужчины, старики, студенты. Без партийных флагов, без организаторов. Народ сам пришёл.
'«Друг» мягко наложил тепловую карту эмоций:
— уровень фрустрации: высокий;
— уровень агрессии: средний;
— уровень решимости: крайне высокий.'
На другом конце площади полиция выстроилась цепью. Щиты блестели под оранжевыми лампами.
Позади — водомёты и конная полиция. И вдруг толпа взревела. Не от злости — от силы. Кто-то на лестнице Каса Росада ударил по кастрюле так, что звук пошёл волной, как раскат грома.
Ему ответили тысячи.
Тонкий металлический звон превратился в чудовищный ритм, от которого вибрировали окна.