Азк – Беглый в Гаване 4 (страница 33)

— Хорошо, мадам, — сказал он после короткой паузы. — Говоря откровенно. Что вы хотите от меня?

Она посмотрела прямо в его сторону. Через отражение на полированной поверхности стола «Птичка» ловила угол наклона головы и по микродвижениям губ «Друг» подтверждал: лжёт ли, или нет.

— Я хочу, чтобы, когда первые новости о «непонятном инциденте» в Южной Атлантике попадут на стол в Брюссель, вы сказали одну фразу: «Европейское сообщество исходит из принципа неприкосновенности границ и уважения права народов на самоопределение». Без подробностей. Без обвинений. Без слова «агрессия» в наш адрес.

— И чтобы это было обращено… — Делор слегка прищурился, — … не к вам, а к Аргентине?

— Чтобы это было обращено к рынкам, — отчеканила Тэтчер. — Они должны понять, что Европа не сомневается в том, кто поддерживает право, а кто ставит на карту стабильность.

Он откинулся на спинку кресла.

— В обмен на это вы…?

Она не заставила себя ждать.

— В обмен на это я готова вернуться к вопросу о корректировке британского взноса в бюджет в следующем цикле обсуждения. Гибкость по сельхозквотам, обсуждение механизма возвратов — мы найдём формулу. Но сейчас мне нужно, чтобы, когда британский флот пойдёт на юг, Европа не поставила нам подножку.

«Друг» высветил короткий комментарий:

«Фактически — обмен негласной поддержки войны на уступки по финансированию и аграрной политике ЕЭС.»

Делор медленно кивнул. Глаза его в этот момент были совсем не политическими — чистая аналитика.

— Мне нужно будет убедить не только себя, мадам премьер-министр, — сказал он. — Но и Париж, и Бонн, и Гаагу. И, поверьте, у каждого там будет собственный список условий.

— Разумеется, — кивнула Тэтчер. — Но если вы первым скажете правильные слова — остальные будут осторожнее в формулировках. Они любят следовать за тем, кто утверждает уверенно.

Она поднялась. В отражении ручки двери «Птичка» поймала момент, как её силуэт вытягивается, как она поправляет пиджак, словно надевает на себя броню.

— Господин Делор, — добавила она уже более мягко, — вы понимаете не хуже меня: если мы не остановим их там, где у нас есть право, завтра кто-то попытается испытать наши границы Здесь. А Европа не выдержит ещё одного кризиса доверия.

Он тоже поднялся. Папка с цифрами осталась на столе — как немой свидетель сделки, которую ещё не записали ни в одном протоколе.

— Я передам коллегам, — сказал он. — И постараюсь, чтобы первые заявления звучали… сдержанно.

Она подала руку. Их рукопожатие было коротким, почти сухим. Но «Помощник» отметил: давление хватки у обоих высокое. Ни один не собирался уступать больше, чем посчитает нужным.

Дверь открылась. Прозвучал звук шагов, вместе с шорохом коридора. «Птички» фиксировали каждую мелочь, пока фигуры не исчезли из зоны видимости.

Я отключил видеопоток и откинулся на спинку стула. Вентилятор под потолком медленно гонял влажный кубинский воздух, за окном кричали птицы, где-то во дворе грохнула крышка мусорного бака.

— Ну что, — тихо спросил за спиной голос генерала.

Я даже не заметил, как он вошёл. Он сел рядом, не глядя на меня, — сразу на потухший уже экран.

— Она купила себе тишину, — сказал я. — За будущие уступки по деньгам.

Измайлов кивнул.

— Это не тишина, Костя, это согласие. Европа сделает вид, что смотрит в другую сторону, пока Британия решает свои вопросы в Южной Атлантике. А потом все вместе будут обсуждать «уроки кризиса» и новые финансовые механизмы.

Он посмотрел на меня, прищурившись:

— Запомни: пока мы с тобой перехватываем сигналы, другие перехватывают будущее. Но нам, в отличие от них, запрещено ошибаться хотя бы в деталях.

Я снова включил нейроинтерфейс, отправил запись в архив «Атлантики-1» с пометкой «Брюссель. Делор».

Где-то очень далеко от Кубы, под серым брюссельским небом две фигуры только что договорились о том, что война может начаться — и рынки не закричат сразу.

А значит, всё действительно уже пошло.

Вызов по нейроинтерфейсу пришёл ночью, когда я только начал привыкать к мысли, что сегодня мы ещё отделались дежурным кошмаром.

«Подъём, — спокойно сказал „Друг“. — Генерал просил, чтобы ты был готов через десять минут. Маршрут — дворец революции. Контакт — первый уровень.»

Первый уровень — это значит, что наверху уже знают всё, что им лучше было бы не знать. Я вздохнул, сел на кровати и пару секунд смотрел на тёмный квадрат окна. Над Гаваной тянулась странная тишина: не гудели кондиционеры, почти не ездили машины, только где-то далеко лениво бухало море и из какого-то окна тянулось приглушённое радио.

Через пятнадцать минут мы уже сидели в машине. Щеглов зевал, прикрывая рот кулаком, Эль-Текнико молчал, глядя в окно, как будто пытался пересчитать фонари — от базы до центра их было явно меньше, чем положено по проекту социализма. Генерал всё это время листал какую-то тонкую папку, не поднимая глаз.

— Говорить буду я, — сказал он только один раз, когда мы миновали тёмный квартал с выбитыми витринами. — Ты слушаешь. Если спросят — отвечаешь честно. Если не спросят — запоминаешь.

— Понял, — ответил я.

«И фиксируешь, — добавил „Друг“. — Для истории.»

Я усмехнулся про себя. Истории, в которой половину глав потом будут читать под грифами и вычёркивать маркером.

Вход во дворец революции ночью производил странное впечатление. Днём это был привычный муравейник с делегациями, камерами, экскурсиями для латиноамериканской братвы. Ночью — бетонный корабль, зависший над полупустой площадью. Освещённые окна верхних этажей казались отдельными островками, вокруг которых плавала темнота и редкие сигареты охранников.

Нас встретил сухой полковник с лицом вечного заведующего режимного отдела. Проверка документов, короткий кивок генералу — и мы уже ехали наверх в старом лифте, который жалобно звенел тросами и пах маслом.

Кабинет Фиделя был не такой, как его показывали в хронике. Меньше пафоса, больше бумаги. Карта Латинской Америки на стене, пара потёртых кресел, массивный стол, заваленный папками. У окна — высокий силуэт с знакомой бородой и сигарой в пальцах. На столике рядом остывала кружка чёрного кофе; рядом валялась газета с заголовками о СССР, уже не свежая, но явно перечитанная.

Фидель не обернулся, когда мы вошли. Только коротко бросил:

— Проходите, compañeros.

Мы встали полукругом: генерал — ближе к столу, я чуть сзади, на полшага, Эль-Текнико — у стены, словно резервный прибор. Щеглова не взяли — «слишком много докторов в одном кабинете», как усмехнулся генерал по дороге.

— Докладывайте, Филипп, — сказал Фидель, всё ещё глядя в окно. — Меня интересует, кого вы сегодня не поймали.

Генерал рассказал коротко. Без лишних деталей, но так, чтобы картинка сложилась: кабель, приманка, Рамон, автопередатчик, минисуб под водой. Я почти ничего не добавлял. Несколько раз Фидель задавал совсем практические вопросы — как инженер, который ещё помнит сварку и бетон.

— Толщина кабеля?

— Глубина коллектора?

— Старый пирс выдержит грузовик или только людей?

Наконец он повернулся. Взгляд у него был не тот, что в телевизоре, когда он размахивал руками перед толпой. Тише, тяжелее.

— Итак, — сказал он, — вы исходно считали, что ваш «крот» работает на кого? На ЦРУ? На «Моссад»? На испанцев, которые всё никак не могут смириться, что мы больше не их колония?

Генерал чуть пожал плечами:

— По умолчанию мы всегда считаем, что за утечкой стоит противник, имеющий бюджет больше нашего.

Фидель хмыкнул, затушил сигару в пепельнице, оставив тёмное пятно на куче уже таких же пятен.

— Иногда, Филипп, — сказал он, — бюджет врага — это несколько очень злых людей в горах. Или в джунглях.

Он подошёл к столу, взял со стола тонкую папку другого цвета и бросил её рядом с той, что держал генерал по дороге.

— Это мне пришло из Колумбии, — сказал он. — Неофициально. Наши друзья, которые всё ещё верят, что я — крестный отец революции. — Он посмотрел на меня. — Вы уже, наверняка слышали или видели эти имена. Но лучше, когда тебе их читает живой человек.

Он открыл папку, вытянул несколько листов. На верхнем я заметил знакомую аббревиатуру ФАРК, пару раз — «Cartel de Cali» и подчеркнутые красным фамилии.

— В пятидесятые годы, — начал Фидель, — в Гаванском университете, на юридическом факультете, был один колумбиец. Мальчик с очень серьёзным лицом и очень горячей головой. Звали его… — он сделал паузу так, что я отчётливо услышал, как вверх по моему позвоночнику поднимается ощущение «сейчас будет важно». — Камило Монтойя Рохас.

«Совпадение по имени и контексту: высокий уровень значимости, — тут же шепнул „Друг“. — Я отмечал это имя в других массивах, связанных с Колумбией и нелегальными потоками средств.»

Фидель продолжил, будто не замечая, как я чуть дёрнулся:

— Мы вместе бегали по коридорам, писали листовки, спорили ночами о том, как правильно делать революцию. Он всегда был левее меня. — Уголок его губ дёрнулся. — Представляете, есть люди левее меня. Тогда он говорил, что Куба — только начало. Что настоящая буря будет в Андах, в джунглях, в Колумбии. Я говорил про организацию, дисциплину, государство. Он говорил про огонь, кровь и то, что буржуазию нельзя победить их же методами.

Он замолчал на секунду, глядя куда-то поверх нас, явно видя сейчас не этот кабинет, а аудиторию пятидесятых, шумную толпу, молодые лица.