Азим Шахсаидов – Вечность помнит (страница 8)
– Я сделал то, что должен.
Она посмотрела на него долго. Очень долго.
– А другие? – тихо. – Те, у кого никого нет?
Виктор молчал.
– Я их не знаю.
– Значит, их нет?
– Значит, я не могу думать обо всех.
Она кивнула. Отвернулась к окну.
– Ты прав. Не можешь.
––
В ту ночь он не спал.
Лежал, смотрел в потолок. Та же трещина. Никуда не делась.
Рядом спала жена. Дышала ровно, спокойно. Лекарство подействовало. Она будет жить.
Он думал о завтрашнем дне. О совещании. О новых квотах. О подписях, которые нужно поставить.
Думал о том чиновнике, который разводил руками и говорил про инструкцию. О том, как он сам сейчас выглядит со стороны. Для тех, кто стоит в коридоре и ждёт.
«Они не знают, что я тоже ждал. Они не знают, что у меня тоже болела жена. Они видят только подпись. Только цифры. Только стену».
– Ради этого стоило.
И не понял, о чём это. О её спасении? О своей подписи? О том, что он стал частью системы, которую ненавидел?
Никто не ответил.
––
Утром он встал, умылся, оделся. Поцеловал жену. Погладил сына по голове.
– Пап, а сегодня в субботу.
– Сегодня пятница. Иди спать.
Он вышел в коридор, надел пальто. На вешалке висело её пальто – серое, с оторванной пуговицей. Посмотрел на него, потом на свои руки.
Руки не дрожали.
Он вышел.
В лифте пахло соседским табаком и освежителем.
Виктор нажал кнопку первого этажа. Прислонился к стенке. Закрыл глаза.
Увидел жену. Увидел сына. Увидел ту, другую женщину, которая умрёт сегодня, потому что её очередь через три месяца.
Открыл глаза.
Лифт открылся. Виктор шагнул в новый день.
––
Глава 1.6. Выбор
Через месяц после болезни жены Виктор сидел в своём кабинете и смотрел на бумаги.
Те самые. Новые квоты. Очередное сокращение. На этот раз – ещё на три процента. Сверху спустили директиву: «оптимизация продолжается».
Он взял ручку. Посмотрел на неё. Отложил.
Встал. Подошёл к окну.
За окном был город. Люди бежали по делам. Кто-то спешил на работу, кто-то в магазин, кто-то просто гулял с собакой. Маленькая девочка везла куклу в коляске. Старик читал газету на скамейке.
Виктор смотрел на них и думал о других. О тех, кого никогда не увидит. О детях на Церере, которые не получат лекарства. О стариках на Марсе, которые умрут без воздуха. О женщинах на Ганимеде, которые будут рожать в холоде, потому что энергии нет.
Потом подумал о своей жене. О том, как она пила чай на кухне в то утро. О том, как сын рисовал звездолёты. О том, что они живы. Здоровы. С ним.
Вернулся к столу. Снова взял ручку.
И вдруг понял: он может не подписывать.
Может просто сказать «нет». Положить бумаги в стол. Уйти. Написать заявление. Уволиться.
Представил это. Как заходит в кабинет начальника, кладёт на стол заявление. Как тот удивляется, пытается отговорить. Как он качает головой и уходит.
Свобода.
А потом представил другое. Как через месяц заканчиваются деньги. Как жена смотрит на него с тревогой. Как сын спрашивает, почему он не на работе. Как приходят счета за лечение – а лечение нужно будет снова, и снова, и снова.
Как он ищет новую работу. А её нет. Потому что кто возьмёт человека, который уволился с такой должности? Который сказал «нет» системе? Который посчитал себя лучше других?
– Клоун. – Он сказал это вслух. – Будешь стоять в очереди за пособием. Как те, кого ты хотел спасти.
Он посмотрел на ручку. На бумаги. На свою подпись в углу – ещё не поставленную, но уже почти.
Вспомнил тот день, когда вёз лекарство жене. Вспомнил, как стоял в приёмной председателя. Вспомнил, как звонил Иванову.
– Я не могу думать обо всех. – Шёпотом. – Я могу думать только о своих.
Ручка коснулась бумаги.
Он поставил подпись.
Ровно, аккуратно, как учили.
«Виктор Андреевич Соколов».
––
Вечером он вернулся домой. Жена встретила его в прихожей. Улыбалась.
– Ты рано.
– Ага.
– Устал?
– Нормально.
Она взяла его портфель, повесила на вешалку. Рядом с её пальто. Серым, с оторванной пуговицей.
– Сын уже спит. Весь день звёздолёты рисовал. Тебе рисунок оставил.
Виктор прошёл в комнату сына. Мальчик спал, раскинув руки, уткнувшись носом в подушку. На столе лежал лист бумаги.
Звёздолёт. Красивый, с крыльями и огнями. А рядом – маленькая собака. Рыжая, лохматая, с хвостом трубой. И подпись: «Папе и сабаке».