Айя Субботина – Запретная близость (страница 71)
Телефон молчит. В переписке мертвый штиль.
Я каждый день даю себе обещание больше не ждать и не надеяться — и каждый день все равно, сука, верю, что Сола появится. Даст хотя бы какой-то сигнал, что даже если мост между нами рухнул — веревочная лестница все равно осталась.
Но реальность подает однозначные сигналы — все, финал, она меня вычеркнула. Вернулась в свою безопасную, стерильную гавань, оставив меня подыхать от ломки на руинах моей собственной самоуверенности. Я думал, после «люблю» стал кем-то важным в ее жизни, а оказалось — хуйня, транзитный пассажир.
И моя девочка снова просто чужая жена.
Меня от этих пиздостраданий с души воротит, я держусь как могу, но иногда накрывает по страшной силе. И даже работа, в которой я всегда с удовольствием тону, впервые в жизни не дает ни драйва, ни кайфа.
Когда добивание сделки в самом разгаре — телефон оживает. Сообщение от водителя жены — лаконичное, сухой, с фактами: к дому подъехала «скорая». Еще через пять минут пишет, что сопровождает их в больницу.
Я чувствую себя говном, но в голове почему-то только одна мысль: «Ну что, Надь, допрыгалась?»
Пишу ему чтобы держал меня в курсе. Еще одно сообщение отправляю своей помощнице, чтобы нашла для меня вечерний рейс из Варшавы, не важно каким классом.
А еще через час начинает названивать тёща.
Остается только похвалить свою чуйку — хотя, сейчас это скорее закономерный вывод.
Мои юристы по разводу (их два) уже готовят почву, чтобы вывести активы из-под удара. Надежда уйдет от меня в шоколаде, но от моего бизнеса она получит хуй целых, ноль десятых. Так что, при таком раскладе, впрягаться за тещу я точно не буду — пусть теперь ищут другого идиота. Не сомневаюсь, даже с ребенком, Надежда не засидится в статусе разведенки. И, если честно, надеюсь, что это случится максимально быстро — может хоть тогда она наконец от меня отстанет.
После двух неотвеченных, тёща продолжает названивать.
Я мысленно желаю ей… «крепкого здоровья» и поднимаю руку, останавливая польского юриста на полуслове.
— Прошу прощения. Пять минут, — говорю на своем ломаном польском, и выхожу из переговорной в пустой коридор.
Нажимаю кнопку ответа.
— Виктория Игоревна, я сейчас…
— Руслан… — Ее голос срывается. В нем нет привычной высокомерной снисходительности человека, всю жизнь проработавшего зам главврача в одной из госклиник. Обычно она разговаривает со мной через губу. А сейчас слышу, как эта губа у нее дрожит — и вроде бы даже без наигранности.
— Руслан, тебе нужно вернуться, — слышу громкий всхлип. — Срочно.
— Что случилось? — В моем голосе сразу резкость, как выстрел. Подбешивает сама формулировка — еще толком ничего не объяснила, а уже «должен». Я и так в курсе, что случилось — без подробностей, но понимаю — но почему сначала нельзя объяснить, а уже потом дать мне самому решить, что и кому я, блядь, должен.
— Надежда в больнице.
— Ребенок? — спрашиваю только одно.
Она начинает громко истошно выть в трубку.
Я бросаю взгляд на часы, даю ей десять секунд на истерику и перебиваю резким:
— Что случилось, блядь?!
Хочет думать, что я скотина — на здоровье. По большому счету, мне срать на мнение людей, с которыми не по пути.
— Выкидыш, Манасыпов! — моментально взрывается она. — У твоей жены случился выкидыш!
В этом Надежда вся в мать: как только что-то хуевое — то и жена сразу «моя» и ребенок тоже «мой». Как будто в их Вселенной я — источник всех проблем.
Я прислоняюсь спиной к прохладной стене коридора, разглядываю носки туфель и пытаюсь выковырять в себе эмоции. Боль — я же, наверное, должен ее чувствовать? Отчаяние? Горе отца, потерявшего первого ребенка?
Но я чувствую только звенящую, оглушительную пустоту.
А следом за ней, откуда-то из самых темных, самых грязных глубин моей души, поднимается… облегчение. Легкое, едва уловимое, как сквозняк в закрытой комнате, облегчение от того, что все это, наконец, закончилось.
Я пытался любить жизнь, которая росла в животе моей жены, но у меня, объективно, ни хуя не получалось. Не вышло испытывать щенячью любовь к якорю, который Надежда без спроса приковала мне на ногу канатной цепью. Думать так о ребенке — дно, конечно, но как-то по-другому так и не получилось. Почему-то в голову все время лезли хрен знает где услышанные слова — мужик любит не ребенка, мужик любит свое продолжение в любимой женщине. Если смотреть с такой колокольни, то никакого своего продолжения в Надежде я в принципе не хотел.
А теперь я чувствую себя утопленником, чью цепь сорвало штормом. И все, я больше не заложник, и мне больше нахуй не уперлось играть в заботливого терпеливого мужа, нет ни единой причины, почему я должен продолжать терпеть истерики и допросы.
Только от того, что я чувствую это облегчение сейчас, пока моя жена лежит в больничной палате, истекая кровью, становится мерзко от самого себя.
Но что поделать — врать себе я не умею, и не собираюсь учиться такой хуйне в тридцать шесть лет.
— Руслан? Ты услышал, что я сказала?! — визгливый голос тещи вырывает меня из оцепенения.
— Услышал. Как она?
— Странно, что спросил!
— Виктория Игоревна, я не ваш щеночек, чтобы читать мне мораль. Вы же зачем-то позвонили? Как Надежда? Что-то нужно? Я постараюсь вылететь вечером.
— Вечером?! Ты должен быть здесь сейчас же! Еще вчера!
Мне от всей души хочется послать эту охуевшую в край бабу, но я вспоминаю, что Надя, вообще-то ее единственный ребенок и логично, что она за нее беспокоится.
— Что-то нужно прямо сейчас? Я могу дать задание — организуют лучшую больницу. — Выбираю тактику игнорирования провокаций. Меня сложно расшатать в принципе, а когда врубаю похуиста — то ебись оно все конем. Жаль только, что с Солой все это не работает.
— Врачи сказали, что с ней все будет в порядке, — нехотя признается тёща. — Выпишут ближе к вечеру, если не будет осложнений. Все случилось очень быстро. Надежда просто раздавлена. Ни с кем не хочет разговаривать. Ты ей нужен!
Нужен чтобы что? Обвинить меня в том, не был рядом? Что из-за моего бесчувственного отношения она потеряла ребенка, которого я не хотел?
— От меня что требуется? — Понимаю, что должен говорить какие-то другие вещи, но ничего не могу сделать — мне тупо все равно. Даже у облегчения вкус тины на языке.
— Ты должен быть с ней, когда вернешься.
Почему я не удивлен?
— Врач что-то еще говорит? Может, нужно какое-то дополнительное обследование?
На этот раз тёща мычит что-то нечленораздельное и мы быстро сворачиваем разговор на том, что я вернусь, как только смогу. Она спрашивает, что передать Надежде. А хуй его знает что? Что я сожалею? Что мне жаль? Не хочу я пиздеть, вот правда. Поэтому отделываюсь стандартным «передайте, что скоро буду» и на этом запихиваю телефон поглубже в карман брюк.
Стою в пустом коридоре еще несколько минут, глядя как дождь продолжает превращать Варшаву в размытое серое пятно. Делаю глубокий вдох, натягиваю на лицо маску генерального директора и возвращаюсь в переговорную.
— Прошу прощения, господа, — сажусь на свое место, — форс-мажор. Но мы можем продолжать. На чем мы остановились? На скидке за объем?
Никто из этих людей не догадывается, что прямо сейчас за этим столом сидит человек, у которого только что обнулилась жизнь.
Под вечер погода окончательно портится, так что вылет приходится перенести на утро — на машине ехать в ночь совсем не вариант, хотя все опять же упирается в приоритет. Утром я еще раз прогоняю сделку и убедившись, что у меня на руках приемлемы для работы вариант, спокойно сажусь в самолет. Через час в аэропорту, через еще один — выруливаю на парковку.
Надежда врубила обиженку — я получил от нее только одно сообщение, и то — в ответ на мое предупреждение о том, что прилететь вечером не смогу. Написала, что «если ВДРУГ меня интересует — то она уже дома». А я чувствую себя человеком, которого ведут на казнь — до такой степени хуево от мысли, что придется возвращаться в ту квартиру. Мне казенный гостиничный номер оказался ближе и теплее, чем семейное гнездо.
Глушу мотор и долго смотрю на пустое пассажирское сиденье — там должен бы лежать букет цветов, но я не стал даже пытаться украшать этот фарс.
Мне пиздец как не хочется к ней идти, но я должен. Еще и обнять, найти правильные слова, чтобы разделить горе, хотя на этот счет у меня есть свои мысли, которые я все равно закапываю и заливаю бетоном. Сейчас во мне только пустота — резервуар эмпатии к женщине, с которой я прожил в браке шесть лет, высох.
Надежда сидит на диване, поджав ноги. Одета во что-то мешковатое, волосы впервые за много лет, что я е знаю, собраны неряшливо в какой-то узел на макушке. Без косметики и выглядит старше и гораздо прозаичнее.
Меня встречает рывком головы вверх.
Сначала оценивает внешний вид — я выгляжу не помятым и явно не зарёванным.
Потом бросает взгляд на руки — в одной дорожная сумка, в другой — ключи от машины.
Вижу мелькнувшее в глазах раздражение, а потом жена издает тихий, надломленный звук, похожий на скулеж побитой собаки.
— Руслан…
Она вскакивает, спотыкаясь об ковер, и бросается ко мне.
Я ловлю ее на лету, потому что кажется — сейчас упадет.
Надежда цепляется в мои плечи мертвой хваткой, утыкается лицом в грудь и начинает громко и страшно рыдать. Бьется в моих руках как припадочная.