Айя Субботина – Запретная близость (страница 73)
Дверь открывается.
— Привет, — говорю первой, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Надя здоровается, кивает. Оглядывается.
— Красиво, — говорит тихо, без эмоций, как робот. Как, наверное, в последнее время говорю я сама. — Мне нравится. Уютно.
— Все готово, — я достаю из папки акт приемки, кладу его на стол. — Клининг вчера закончил работу. Мебель расставлена по проекту. Техника подключена. Давай я покажу тебе комнаты? Если есть замечания, строители устранят в течение пары дней — это тоже оговорено в контракте.
Она, не глядя на меня, снова кивает.
Мы идем по первому этажу. Я рассказываю про умный дом, про систему вентиляции, про то, как работает камин. Четко и спокойно, представляя, что это не жена моего бывшего любовника, а просто… очень проблемная клиентка, от которой, я, наконец-то, избавляюсь. Надя слушает, скользя взглядом по стенам, мебели и светильникам. И, вопреки моим ожиданиям, ни к чему не придирается и ни о чем не спрашивает.
Этот пофигизм пугает больше, чем ее обычные крики.
Мы поднимаемся на второй этаж.
Главная спальня с огромной кроватью, отделана в темных тонах. Я сглатываю, запрещая себе думать о другой похожей кровати и почти таких же, как здесь, плотных шторах. Понятия не имею, что Руслан сделал с той квартирой, но подозреваю, что он либо уже продал ее, либо просто законсервировал. Не думаю, что он сообщит жене о том, что у него прибавилась недвижимости, даже если они помирились.
Просто надеюсь — хоть теперь это не имеет ко мне никакого отношения — что не приведет туда жену. Никогда.
Надя, словно прочитав мои мысли, подходит к окну и трогает ткань портьер.
— Здесь немного темновато.
Я отодвигаю тяжелую ткань, показывая, что это из-за наполовину закрытых, вмонтированных прямо в окна жалюзи — Руслан как-то рассказывал, что любит спать, когда в комнате полумрак, что ему так вкуснее спится. Надежда просит поднять их до упора, и пока я это делаю, говорит:
— Мы пока не будем здесь жить. Не в ближайшее время.
Мои пальцы дергаются, но я запрещаю себе задавать слишком личные вопросы. Вместо этого выбираю нейтральный.
— Тебе что-то не нравится?
— Нет, все чудесно, — излишне радуется она, как нарочно. — Просто сейчас нам… хорошо в квартире. В нашей старой постели.
Я замираю, чувствуя, как невидимые назойливые молоточки выбивают мои позвонки, надеясь оставить мое тело без опоры.
Она сказала это просто так? Или нарочно подбирала слова?
Зачем?
Я мысленно затыкаю уши и предлагаю посмотреть детскую.
Несмотря ни на что, я вложила в эту комнату всю свою нежность. Это был запредельный уровень цинизма, но я представила как будто делаю ее не для ребенка моего любовника и его жены, а просто для ребенка человека, которого я очень люблю. Выбрала покрытие с едва заметным рисунком облаков на нейтральном бежевом фоне. Экологичный тонкий ковер, приглушенный мягкий свет из нескольких источников. Мебель без лака, из бука. Кроватку с полозьями, чтобы качать малыша, если будут капризничать. Кресло-мешок — большое, для Руслана, чтобы мог сидеть в нем и укачивать ребенка.
А сейчас, пока Надя ходит по комнате, а я не могу даже переступить через порог, чувствую острую невыносимую ревность. И хочу сломать здесь все к чертовой матери.
Но напоминаю себе, что должна быть профи и, врубив последний внутренний резерв, говорю как по заученному:
— Здесь я еще поставила увлажнитель воздуха, как ты просила. Кроватку можно будет переставить ближе к окну — там все максимально герметично, сквозняков точно не будет, и нет направленных солнечных лучей, так что малышу…
Надя разворачивается и выходит, пролетая мимо меня с такой скоростью, словно увидела на стене гигантского паука.
— Закрой, — смотрит на дверь.
— Что-то не так?
— Закрой дверь, Сола! — наконец-то слышу в ее голосе знакомые истеричные нотки. — Нам не нужна эта комната.
— Почему? Если не нравится цвет стен, можем перекрасить. Я вызову маляров — они за день…
— Нам не нужна эта комната, — повторяет по словам, глядя на меня то ли с ненавистью, то ли со злостью. А потом ее голос вдруг ломается, а глаза наполняются слезами, которые моментально переливаются через край и текут по бледным щекам, размазывая тоналку и пудру. — Сейчас не нужна. Господи, мы можем просто… Я хочу на воздух.
Не дожидаясь моей реакции, стремительно несется к лестнице, стук ее каблуков вколачивает в меня бесконечное количество поганых предчувствий. И в конце концов, все они превращаются в огромный холодный ком, падающий на дно моего желудка вместе с неприятной тошнотой.
Дав ей пару минут наедине, иду следом.
Нахожу ее на крыльце, с айкосом, в облаке аромата каких-то ягод и шоколада.
Спросить, что случилось, почему-то язык не поворачивается. Но ждать долго тоже не приходится, потому что после пары судорожных затяжек, Надежда, наконец, озвучивает причину:
— Я потеряла ребенка, — вздыхает — и снова присасывается к айкосу. Плачет, но беззвучно — просто слезами из глаз. — Две недели назад. Все так быстро случилось. Я даже ничего понять не успела. Только кровь была. Как будто снова пошли месячные.
Странно. Я жутко ревновала Руслана к этому ребенку. Представляла, как будет, если он разведется с женой, я с мужем, мы будем вместе, но… Надя все равно никуда из нашей жизни не денется, потому что у нее будет частичка Руслана.
Было бы страшным лицемерием с моей стороны сказать, что я не думала о том, что было бы лучше, чтобы ребенка не было. Но я никогда всерьез не желала ничего такого!
Возможно, отголоски тех мыслей сейчас превращают пол под моими ногами в сломанную детскую карусель, которая кружится без остановки, набирая скорость по экспоненте.
Приходится опереться ладонью на колонну, чтобы найти точку опоры.
— Господи… Надь… мне так… мне очень жаль… — Губы не слушаются, слова получаются сухими и жесткими. Больно царапают мой язык.
Я втягиваю губы в рот, боясь, что вслед за сожалением из меня рванет поток грязных признаний о том, что пока она пыталась выносить ребенка от законного мужа, я…
К счастью, она на меня не смотрит.
Просто курит и достает из сумки бутылку с холодным чаем.
Делает несколько жадных глотков.
Мне хочется инстинктивно от не отодвинуться, как будто она стала радиоактивной.
Но я запрещаю себе даже шевелиться, потому что мир вокруг продолжает раскачиваться, как будто задался целью опустить меня в грязь — хотя бы буквально.
— У меня были противопоказания, — говорит Надя. Видимо истолковав мое молчание как предложение рассказать подробности. А я не хочу ничего знать. Слышать не хочу. Но стою как приколоченная, не зная, какую брешь в своем теле заделывать первой — ту, через которую хлещут угрызения совести, или ту, в которой копится раздражение, что она снова льет мне на голову свои проблемы. — Врач сказал, что это случилось из-за сильного нервного истощения. Что я была в постоянном стрессе.
Я вспоминаю нашу ссору возле моей студии. Слова, которые так хладнокровно в нее бросила — предложила развестись и не мучиться с «таким плохим мужем». Мне тогда казалось, что я все говорю правильно, что кто-то должен открыть ей глаза на то, какой истеричкой она стала.
А сейчас меня начинает трясти от осознания, что я, возможно, вбила тот последний гвоздь в ее состояние, даже если катализатором стало что-то другое.
Волна вины настолько мощная, что просачивается сквозь поры, вырисовывая на моей коже слово «тварь». Хочется счесать с себя эти невидимые надписи. Хочется… нырнуть в кислоту и просто исчезнуть вместе с осознанием, что из-за меня прервалась маленькая, совершенно невинная жизнь.
Я пытаюсь откопать цепочку, которая привела меня вот сюда, и не придумываю ничего лучше, чем вспомнить тот день в клубе, когда я увидела Руслана. Если бы я не подошла к нему, не позволила себя трогать, если бы не сделала все то, что сделала…
И сотня других «если бы», которые валятся мне на голову непрекращающимся дождем кирпичей.
Нужно сказать, что мне очень жаль, найти слова утешения, но я не могу.
Любой звук, который вырвется из моего рта, будет ложью.
— Я хотела этого ребенка, Сола. — Надя вытаскивает остаток стика вертит его в руках, потому что не находит пепельница. Я киваю на бронзовую, простую, на львиных лапах, которая стоит на столике. Выбирала ее специально для Руслана, хотя он пару раз обмолвился, что собирается завязывать. — Муж не хотел, мы не так все это планировали, но я надеялась, что… Ну знаешь, ребенок скрепит наш брак, станет его продолжением во мне.
«Замолчи, я не хочу слушать…»
Но внешне просто молчу, кусая губы внутри, почти до крови, наивно веря, что физическая боль может хоть немного перекрыть то, какой мразью я себя чувствую внутри.
— Я думала, что умру, когда врач сказал, что… — Надя тянется за новым стиком, снова жадно пьет воду. — Не хотела даже представлять, как теперь будет. Руслана в городе не было, меня спрашивают, как связаться с мужем, а я им: «Не надо, не надо, у него очень важный договор!» Боялась, что он меня возненавидит.
Меня все-таки хватает на то, чтобы бросить взгляд на наручные часы — это мерзко, но я хочу дать понять, что у меня нет времени все это слушать. Даже если на самом деле хочу просто сбежать, забраться под одеяло и дать чувству вины перемолотить мои кости.