Айя Субботина – Запретная близость (страница 70)
И оказалось, что «люблю» в нашей с ней истории не имеет никакого веса, когда на другой чаше весов лежит десятилетний счастливый брак.
Из мариинской впадины тяжелых мыслей меня выдергивает знакомый голос в приемной — Морозов.
Блядь.
— Я на пять минут, Марина, — слышу, как очаровывает секретаршу, делая комплимент ее прическе. Она ее сменила? Я и не заметил.
Блокирую телефон, разворачиваюсь в кресле и смотрю, как в дверях появляется муж женщины, которая должна была стонать подо мной в пустой квартире все выходные, а вместо этого, видимо… стонала под ним.
От вида сияющего — буквально, сука — Сергея, меня передергивает. От него исходит какая-то нездоровая, раздражающая энергия ванили и благополучия. Загорелый, в светлых модных шмотках, гладко выбрит, уложен и наглажен — хоть на обложку. Выглядит как будто выиграл миллион в лотерею. Или трахался неделю без перерыва.
— Привет, Рус! — Морозов протягивает руку через стол.
Я здороваюсь и отвечаю на рукопожатие, начиная мысленный отсчет — если он задержится больше чем на пять минут, у меня сорвут тормоза.
— Так, что там с поляками? — Он лыбится, падая в кресло напротив. — Все на мази? Моя поддержка не нужна?
— Все в порядке, — отвечаю сухо и коротко. — Ты отчет по итальянцам видел? Цена на комбайны с той, что в твоих отчетах, нихуя не бьется.
— Видел, уже накатал им телегу. — Он откидывается на спинку кресла, расслабленный, довольный жизнью. Смотрит на меня, даже не особо скрывая, что настроение у него не о работе, и срать он хотел на комбайны.
Пять минут, которые я ему «выделил», превращаются в три — на больше меня не хватит.
Или я ему голову откручу. Или хуй знает что сделаю.
— Слушай, сорян, я что-то… — Сергей растягивает губы в улыбку. — Как камень с плеч свалился, веришь? Свозил жену в СПА и...
— И…? — держу морду кирпичом. Желваки свело, но я не подаю вида.
— Да у нас… знаешь… все как-то не клеилось в последнее время. — Морозов вздыхает, кривит рот, как будто пытается достать языком что-то, что застряло в зубе мудрости. — Мы с Солой в последнее время как-то… отдалились. Бытовуха, нервы. Она все время на работе, дома ее вообще, как будто не было.
Чтобы чем-то занять руки, начинаю крутить в пальцах тяжелый холодный «Паркер».
— И что? СПА животворящее помогло? — В моем голосе — едва заметный сарказм, который он, конечно, не считывает.
— Помогло! — Сергей с широкой улыбкой встречает секретаршу, которая несет ему кофе. Вот кто ее, блядь, просил?! — Воздух, природа и массажи — мы перезагрузились. Выключили телефоны вообще и два дня только вдвоем, полный офлайн от мира. И, прикинь — работы у моей жены по вечерам вдруг не стало.
Он прищелкивает языком.
Выключили телефоны.
Вот, значит, как.
Пока я сидел в той квартире, глядя на остывающую пиццу, пока писал ей сообщения, сходя с ума от неизвестности, Сола просто «выключила телефон». Чтобы я не мешал ей наслаждаться «детокс-программой» с мужем.
— Рад за вас. — Каждое слово дается с трудом, словно я жую битое стекло.
— Мы как во второй медовый месяц вернулись, — продолжает Сергей, понизив голос до доверительного шепота. В его глазах — масляный блеск воспоминаний явно не про запах ебучих елок. — Она как будто… оттаяла. Я ее пиздец как боялся потерять. Уже такой херни себе накрутил. Понимаешь?
Я понимаю.
Я, блядь, слишком хорошо понимаю.
Мое воображение, садистское и точное, тут же рисует картинки.
Она. В белых простынях отеля. Расслабленная после массажа.
Он. Нависает над ней.
И они, сука, «оттаивают».
Внутри меня взрывается сверхновая. Волна жара прокатывается от солнечного сплетения к горлу. Хочется встать, перегнуться через стол и врезать Морозову так, чтобы его лощеное счастливое лицо превратилось в кровавое месиво. Стереть с его рожи улыбку счастливого наебавшегося на две жизни вперед мужа.
Но вместо этого я аккуратно кладу ручку на стол. Рядом с ежедневником. Параллельно краю.
Потому что я — Манасыпов, а не истеричка.
— Значит, все наладилось?
— Абсолютно, Рус. Думаю, мы преодолели этот кризис. — Он вдруг спотыкается, смотрит на меня — наверное, на роже у меня написано что-то не то, что там, по его мнению, должно быть, потому что Сергей перестает сверкать зубами и распрямляется. — Слушай, прости. Я тут со своими семейными делами… Прости, друг. Просто… это такое облегчение — знать, что даже через столько лет брака, с женой все те же одинаковые приоритеты — семья, стабильность…
Приоритеты, значит.
А я, видимо, был в колонке «балласт», который Сола сбросила, чтобы семейная лодка не пошла ко дну.
Хороший левак укрепляет брак? Или как там? Банальная и пошлая классика жизни, блядь.
— Молодцы. — Я беру телефон и делаю вид, что у меня срочный звонок с кем-то уровня бога. — У меня тут… отгрузка в Нико снова тормознулась.
Сергей тут же подбирается, встает и сваливает, подавая какие-то знаки руками, которые я даже не пытаюсь понять. Типа, до созвона? Да ну нахуй.
Несколько минут разговора с ним превращают мою душу в выжженное после напалма поле. Черную, дымящуюся, покрытую мертвой копотью землю, где никогда ничего больше не вырастет.
Когда он уходит, я тупо, как баран, смотрю на закрывшуюся дверь.
Беру яйца в руки — решаю два вопроса, базарю с замминистра, час вишу на телефоне с юристом, который помогает обойти капканы в бумажках, которыми меня пытаются наебать поляки.
Потом встаю, выхожу — как робот.
Бросаю секретарше «Уехал» и сваливаю.
На парковку.
В «Гелик».
Захлопываю дверь.
Тишина и изоляция сначала оглушают… а потом действуют как вырванная чека.
Меня прорывает — люблю ладонями в руль, снова и снова, пока не начинается ломота в суставах, но и тогда не останавливаюсь.
— Блядь! — ору, ударяя кулаком в блестящий хромированный значок «мэрса». — Блядь, блядь!
Звуки ударов глухие и тяжелые, боль простреливает в кисти, но мне нравится — это хоть какая-то реакция, хоть минимальный, но все-таки выхлоп.
Ну хули там, совет да любовь!
Глава двадцать седьмая: Руслан
Варшава по какой-то непонятной мне причине всегда встречает меня дождем и хуевой погодой. Прилетаю сюда стабильно несколько раз в год — и постоянно с неба то ливень, то, как сейчас, мелкая колючая сечка, недоснег-недододождь.
Но сейчас эта погода просто идеально совпадает с моим внутренним состоянием — оно такое же бесцветное и холодное.
В конференц-зале стеклянного бизнес-центра, представители крупного польского агрохолдинга, мои юристы и переводчики, хотя в принципе с основным пониманием поляков у меня проблем нет. На крайний случай переговоров всегда есть старое-доброе «курва б
Мы обсуждаем фьючерсы на зерно, логистические цепочки, поставки сельхозтехники и удобрений на следующий сезон. Речь о миллионах евро и расширении моих интересов на запад. Поляки сопротивляются изо всех сил — в целом, справедливо, потому что я с ноги вламываюсь на их территорию, но мое зерно на рынке котируется в разы выше, урожайность — стабильно больше. Хотя они того или нет, я все равно займу эту нишу, но сейчас у них есть выбор — договариваться на тех условиях, где мы не будем толкаться локтями, а сможем относительно цивилизованно существовать.
Обычно, я люблю вот такие зарубы — они будят во мне правильные хищнические инстинкты, дают ощущение того самого злого адреналина, который не дает сесть на жопу ровно, а толкает двигаться дальше. Я должен быть включен на сто процентов — ловить каждое слово, прислушиваться к изменившейся интонации, выгрызать зубами каждый процент доли в контракте.
Но меня, блядь, здесь нет.
Мое тело сидит в кресле, кивает, делает пометки в блокноте, а мозг продолжает барахтаться в прошлом.
«Думаю, мы преодолели этот кризис», — вертится в башке как приколоченное. И счастливая рожа Морозова фоном, как идеальная иллюстрация того, что у него реально все пиздато. Гоняю все это туда-сюда, как заевшую пленку, стирающую в пыль все графики рентабельности и цифры из презентаций. Я третьи сутки почти не сплю — закрываю глаза и вижу, как чужие руки скользят по ее коже, стирая мой запах, мой запах, мои прикосновения и воспоминания о том, что я в принципе существовал в ее жизни.