Айя Субботина – Запретная близость (страница 16)

— Ну, что скажешь? — спрашивает Надя, доставая ключи.

— Впечатляет, — говорю я.

И это чистая правда. Потому что по странному стечению обстоятельств, я — как раз та женщина, которая обожает такую строгость в интерьере. И от этих острых, геометрично четких линий мой внутренний перфекционист начинает сходить с ума от счастья.

Мы входим внутрь. Я ненадолго замолкаю, потому что попадаю в свое профессиональное пространство.

Внутри воздуха и света как будто даже больше, чем снаружи. Огромная гостиная, переходящая в кухню-столовую, с потолками высотой метров пять. Одна стена — полностью стеклянная, с видом на будущий сад. Противоположная — из грубого, необработанного кирпича. Пахнет бетоном и свежей штукатуркой — запахи, которые вызывают у меня обильное моральное слюноотделение. Гулкое эхо наших шагов разносится по всему дому.

— Вот, — говорит Надя и обводит рукой пространство. Ее голос все так же лишен эмоций. Она говорит скорее как экскурсовод, который видит все это в тысячный раз. — Это первый этаж. Там гостевая спальня, санузел. Кухня, совмещенная со столовой.

Но я уже почти ее не слышу. Мой мозг начинает работать на полную мощность, «оживляя» пространство внутри моей головы.

Я вижу здесь огромный, мягкий диван цвета мокрого асфальта. Вижу низкий кофейный столик из цельного спила дерева. Камин — настоящий, с живым огнем, уже есть, но его можно красиво и элегантно вписать в интерьер, не нарушая общий минималистический стиль.

Пока Надя вяло пересказывает какие-то свои очередные идеи, которые сама же и забраковывает, подхожу к стене, провожу ладонью по прохладному бетону.

— Здесь можно сделать потрясающую подсветку, — говорю больше себе, чем ей. — Она подчеркнет фактуру. А на кирпичную стену — большое, абстрактное полотно. Яркое пятно, которое соберет весь интерьер.

Я оборачиваюсь к Наде, нехотя выныривая из стихийных набросков дизайна в собственной голове.

— Да? — Она смотрит на меня спокойно, чуть отстраненно. — Ну, хорошо. Тебе виднее. Я в этом совсем ничего не понимаю.

Ее равнодушие и механические, как будто вымученные реакции, все равно сбивают с толку.

Но, она ведь не я? Многим женщина хочется дом в стиле викторианской виллы, чтобы оранжевая крыша притягивала все взгляды в радиусе десяти километров.

— Пойдем дальше. — Надя ведет меня по дому, показывает цокольный этаж — огромное, гулкое от пустоты помещение. — Я не знаю, что здесь делать. Муж хотел спортзал. А я… мне все равно.

— Можно и спортзал, и потрясающую зону отдыха, — мой мозг снова взрывается идеями. — Домашний кинотеатр с проектором во всю стену. Винный погреб. Может быть, даже небольшую сауну. Пространство позволяет.

— Да, давай, — кивает она, явно даже не пытаясь это представить.

Мы поднимаемся на второй этаж. Здесь три спальни. Одна — хозяйская, с огромной гардеробной и выходом на собственную террасу. Я стою посреди этой комнаты, представляя, каким должно быть самое интимное пространство в доме, какого цвета здесь должны быть стены и текстура постельного белья. Какой должна быть кровать — Надя говорила, что ее муж похож на медведя? Наверное, нужно что-то массивное, внушительное и…

Кожа на ладонях становится влажной от воспоминаний о широкой спине, которую я исполосовала ногтями, как дикая кошка.

— Здесь я хотела что-то… спокойное, — говорит Надя, делая неопределенный жест рукой. — Это же спальня.

— Конечно. Нейтральные, природные оттенки. — Я с отчаянной силой гоню из своей головы мысли о незнакомце. — Лен, дерево, мягкий свет. Чтобы комната была убежищем и местом силы.

К моменту, когда мы заканчиваем осмотр, в моем блокноте исписано около десятка страниц. Идеи роятся в голове, толкаются, выстраиваются в единую концепцию, потому что я чувствую этот дом и, как мне кажется, правильно его понимаю.

— Надь, — начинаю я, чувствуя прилив вдохновения, — я думаю, нам не нужно ничего здесь смягчать. Наоборот. Нужно подчеркнуть эту брутальность. Добавить теплые, фактурные материалы — дерево и кожу, немного грубого текстиля Но сохранить основу — бетон, кирпич, шероховатость. Это будет очень… смело.

Слово «концептуально» подошло бы больше, но в моей практике люди почему-то странно на него реагируют. Наверное, в их головах, «концептуально» — это как артхаусное кино, только из мебели и штор.

Смотрю на подругу, ожидая хоть какой-то реакции. Споров или сомнений, вопросов — это совершенно нормально. Но она просто пожимает плечами и говорит, что целиком доверяет моему вкусу.

— Ты уверена? — Я нахожу в планшете пару примеров подобного стиля и буквально сую ей под нос. — Тебе нравится эта идея?

— Да, нравится, — подтверждает подругу, едва ли толком взглянув хоть на одну картинку.

Я замолкаю. Что-то здесь не так. Глубоко, фундаментально не так. Но мы не виделись десять лет — слишком большой срок, чтобы с ноги вламываться в душу с неуместными вопросами.

Она будто чувствует мое замешательство — встряхивается, улыбается теплой живой улыбкой.

— Слушай, а давай вечером встретимся? — Эту идею она произносит с гораздо большим воодушевлением. — Поужинаем где-нибудь, выпьем вина. Скрепим, так сказать, нашу сделку. И просто поболтаем. Как раньше. У меня столько сплетен накопилось за десять лет? Помнишь, Оксанку Шолохову? Я та-а-а-а-а-акое тебе про нее расскажу — ты с ума сойдешь!

Честно говоря, ее предложение — как глоток свежего воздуха.

И повод попозже вернуться домой, в надежде, что Сергей не станет приставать ко мне в постели.

Глава седьмая: Руслан

Кабинет головы сельсовета пахнет пылью, дешевым куревом и ёбаным «совком».

На стенах — столетней давности пожелтевшие карты района и выцветший портрет Шевченко, который смотрит на все это с укоризной.

Сам голова, Петр Михайлович — рыхлый, потный мужик лет пятидесяти — пытается изображать из себя важную шишку. Сидит за обшарпанным столом, сложив руки на животе, и цедит сквозь зубы слова о «нуждах громады» и «социальной ответственности бизнеса».

Я сижу напротив и делаю вид, что пью остывший растворимый кофе, который принесла его секретарша. Даю ему выговориться. Даю ему набить себе цену. Это тоже часть игры.

— …так что, Руслан Викторович, вы же понимаете, земля — это наше все. А тот кусок, на который у вас аренда заканчивается — это пятьсот гектаров чернозема! — Он аж причмокивает. — На него есть и другие желающие. С очень серьезными предложениями. Для села, для людей…

Я ставлю чашку на стол — нарочно так, чтобы крутое кожаное кресло (единственная новая вещь в этом «музее») скрипнуло под его задницей от «переизбытка надвигающегося пиздеца».

— Михалыч, давай без этого театра, а? — Я всегда говорю тихо — и все всегда почему-то дергаются. — Мы же с тобой не дети. Какие, к черту, «нужды громады»? Ты хочешь поднять цену аренды вдвое. Просто скажи это.

— Ну почему же сразу… — Он надувается и важно краснеет.

— Потому что я знаю — никаких «других желающих» нет, — перебиваю его и подаюсь вперед. — Потому что никто в этом районе не потянет такие объемы, кроме меня. А еще я знаю, что твой младшенький недавно разбил папину «Ауди». И папе очень нужны деньги на ремонт. И на новую сессию в аграрном, куда Виталика с горем пополам пристроили.

Его лицо становится серым.

— Я не понимаю, Руслан Викторович…

— Все ты понимаешь, Михалыч, а я — вот так тебе крупно не повезло — все знаю. — Улыбаюсь ему своей «фирменной» переговорной улыбкой, холодной как лезвие. — Знаю, что ты три года назад помог своему куму оформить два гектара прибрежной зоны под видом сенокоса. Знаю, что на твоей пилораме половина села работает неофициально. Я много чего знаю. Так что давай так: я продлеваю договор на тех же условиях, что и были. Оплачу твоему тупоголовому лосю учебу и помогу починить машину. Это будет моя, так сказать, «социальная ответственность». Идет?

Это не переговоры — это тупо дрессировка отбившейся от рук старой псины, которая скрежещет зубами от бессилия, понимая, что я загнал ее в угол.

Что поделать — никому не нравится, когда его держат за яйца.

Времени на его рефлексию у меня нет, поэтому, чтобы поторопить, начинаю выразительно стучать пальцами по столу. Это всегда работает безотказно.

Михалыч со скрипом, но молча согласно кивает.

— Вот и лады. — Встаю. — Занеси бумаги на подпись к вечеру.

Я выхожу из этого гадюшника, чувствуя привычное удовлетворение от того, что в моем мире все работает так, как надо: есть хищники, есть — добыча, а я точно знаю, кто есть кто.

Только сажусь в «Гелик», как телефон тут же начинает разрываться.

Жена.

У меня дел полный рот, а ей наверняка снова скучно и не с кем обсудить очередной звездный скандал, до которого она сегодня долисталась в социальных сетях.

Я сбрасываю, но она тут же перезванивает снова. Может, наконец, соизволила сходить к врачу и это действительно что-то важное?

— Да, — отвечаю, выруливая на дорогу.

Здесь она разбита просто в хламину — собственно, это единственная причина, по которой я купил «Гелендваген». Для поездок по городу мне хватило бы любого другого недорогого «европейца» или «японца». Мне принципиально насрать на значки на капотах.

— Руслан, ты где?

Первое, что я сразу слышу в ее голосе — капризы. Странно, что еще «Русланчиком» не назвала.

— Работаю. Что случилось?

— Ты должен срочно ехать в дом, — говорит она таким тоном, как будто я валяюсь на диване и у меня под рукой есть ковер-самолет.