Айя Субботина – Запретная близость (страница 13)

— Разве не нужно… пораньше? — Я ни черта в этом не понимаю, но последние года полтора она мне плешь проела на тему детей. Думал, что за неделю скупит весь ассортимент «Детского мира», а она даже в больницу не спешит.

Но хули там? Что я действительно в этом понимаю?

Я допиваю кофе и ухожу. Сначала в душ, чтобы смыть с себя усталость и мысли, потом — на балкон.

Ночь и город внизу гудит, переливается огнями. Я достаю сигарету, закуриваю.

И она снова здесь. В моей голове.

Привет, мстительница.

Вспоминаю, как подвозил ее, буквально на атомы разбираю наше молчание после секса в «Гелике». В памяти на отдельной полке лежит название улицы и номер дома. Адрес наверняка левый. Но район-то я помню. Найти ее — дело пары часов для моей службы безопасности. Просто имя, фамилия. Узнать, кто она. А кто там муж?

Зачем тебе это, Рус? Вот просто, блядь, на-ху-я?

Чтобы что? Убедиться, что она реальна? Еще раз увидеть?

Мой член напрягается от одной этой мысли. Он, сука, ее не забывает. Ему плевать на мою беременную жену, на мой бизнес, на все мои проблемы. Он помнит, как ему было в ней узко и горячо. Идеально.

Я делаю глубокую затяжку, выпуская дым в ночное небо.

У тебя скоро ребенок будет, долбоёб. Успокойся, блядь.

Тушу сигарету о перила и возвращаюсь в спальню. Надя уже в постели, читает какую-то лабуду с полуголым мужиком на обложке, но откладывает ее, как только поднимает на меня взгляд. Улыбается той самой улыбкой, от которой хочется выть.

Я — мразина, Надь, пошли-ка меня нахуй, а?

— Иди ко мне, — вместо этого шепчет жена и приглашающе откидывает одеяло.

Иду. Потому что должен. Потому что супружеский долг, правила. Обязательства, блядь, «… и в горе, и в радости».

Она прижимается, целует — узнаваемо. Наперед чувствую, на какой секунде полезет языком в рот, когда прикусит губу, когда выдохнет. Руками гладит мою спину, постанывает.

Закрываю глаза, заставляя себя отвечать.

А в башке — другая.

Ее ногти, царапающие мои плечи.

Ее стоны, срывающиеся на крик, когда вколачивал в неё хуй.

Движения моего тела становятся механическими.

Я, мать его, ответственно выполняю супружеский долг. Работаю. Как один из моих тракторов в поле — монотонно, бездумно, по заданной траектории. Вперед-назад. Надя подо мной дышит чаще, стонет. Правильно, выучено. Хочет доставить мне удовольствие. Хочет показать, что у нас все хорошо. Что мы — образцово-показательная семья.

А я нихуя не чувствую. В башке пустота и звон. Мое тело вроде бы здесь, с ней, член стоит, как положено, но я сам — далеко. Там, в тесном салоне «Гелика», в темноте чужого двора.

Примерно через пару минут, когда жена начинает слишком выразительно охать, понимаю, что ничего не выйдет. Я тупо не кончу. Не с ней. Не так.

И я сдаюсь. Перестаю бороться.

Закрываю глаза плотнее и разрешаю себе представить… ее.

Представляю, что это ее тонкие пальцы впиваются в мои плечи. Ее бедра сжимают мои. Вспоминаю, как она смотрела — со злостью, с вызовом, с болью. Я ее запах в ноздрях до сих пор чувствую — что-то цветочное, колкое. Представляю, как вхожу в нее — не в податливое, знакомое тело жены, а в ее узкое, горячее, сопротивляющееся нутро.

И все меняется.

Кровь ударяет в пах. Дыхание сбивается. Начинаю двигаться быстрее, жестче. Уже не для Нади, а для той, другой. Для своего токсичного призрака. Жена подхватывает мой ритм, думая, что это я наконец-то завелся. Стонет громче, обнимает крепче.

А я уже не здесь. Я трахаю воспоминание.

Вбиваюсь в жену, а вижу ее лицо. Кончаю с острым ощущением ее языка у себя во рту. И в момент оргазма, в этой слепящей вспышке, накрывает омерзение к самому себе.

Я скатываюсь с Нади, хватаюсь за сигарету. В квартире никогда не курю, но сейчас остро нужно хоть чем-нибудь перебить вкус незнакомки во рту. Кажется, если жена поднимет взгляд — у меня, сука, на лбу все будет написано. Но Надя подлезает мне под подмышку, гладит по животу и заводит рассказ о том, что я уже давно не возил ее никуда к морю.

А я чувствую себя грязным. Как будто изменил им обеим одновременно.

Глава пятая: Сола

Шесть десять утра.

Раньше в это время я видела третий сон, теперь — стою на кухне, и утреннее солнце, еще бледное и нерешительное, пробивается сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатую зебру. Пахнет свежемолотым кофе и беконом. На идеально сервированном столе — два комплекта посуды.

Все правильно.

Все красиво.

Идеальное утро идеальной семьи.

Я стала жаворонком — это мое покаяние и наказание. Жду, когда станет легче, а становится только хуже. Кажется, что теперь даже красивые ломтики мяса на сковороде шипят с осуждением.

Но все равно продолжаю свое самобичевание, правда, уже почти ни на что не надеясь. Каждое утро просыпаюсь за час до будильника Сергея и иду на кухню. Готовлю ему завтрак, выжимаю сок, завариваю его любимый кенийский кофе. Делаю все то, что раньше делала только по выходным и по настроению. Теперь это — мой маленький ритуал омовения от грязи.

После всех манипуляций с завтраком, тру столешницу до блеска, словно могу так же оттереть мерзость с души. Раскладываю на тарелки омлет и бекон с симметрией, достойной архитектурного проекта.

Это самообман — я все прекрасно понимаю. Как и то, что моя вина — это не пятно, которое можно отстирать. Это грязь под кожей. Невидимая, но ощущающаяся каждую секунду.

Моя маленькая уродливая месть ни за что, воняет полынью, табаком и двумя слишком бурными оргазмами.

Я слышу тихие шаги в коридоре и машинально замираю у плиты, спиной к двери.

Раньше я бы улыбнулась ему, сонному и растрепанному, обняла, чмокнула в щеку, сказала бы, что он колючий, как будто не брился с прошлого года. Теперь я боюсь смотреть ему в глаза, чтобы не сделать то единственное, что нужно было сделать еще неделю назад.

Серёжка, любимый мой, единственный, я была с другим мужчиной… но это ничего не значит, слышишь?! Это просто чудовищная ошибка, я так виновата перед тобой! Я одна во всем виновата!

Муж подходит сзади, и я чувствую его тепло еще до того, как он до меня дотрагивается. Ладони мягко и осторожно ложатся мне на талию, подбородок — на плечо, и его щетина, совсем не колючая, щекочет шею.

— М-м-м… пахнет так, что можно умереть от счастья, — мурлычет Серёжка хриплым ото сна голосом.

Целует меня в шею. Легко, почти невесомо. Всегда нежно и с заботой, всегда — чуть-чуть «недо-», чем «пере-».

А мое тело напрягается, как струна, простреливает огненной спицей боли от копчика до затылка, потому что в этот момент милой семейной идиллии… помнит совсем другие губы — жесткие, требовательные. Помнит укус над ключицей, который я старательно замазываю тоналкой. А рот помнит требовательный язык, хозяйничавший внутри так, как за десять лет брака не хозяйничал язык моего любимого мужа.

Я вздрагиваю.

Сергей тут же реагирует, потому что всегда чутко замечает малейшие изменения во мне.

Я не спалилась за эту неделю только потому, что сейчас посевная и он бывает дома только чтобы спать и завтракать. Всегда ненавидела этот период, хоть и понимала, что это его работа и что все это — для нас. Старалась не лезть с упреками. Кто бы подумал, что наступит время, когда даже этого часа утром мне будет слишком много?

— Замерзла? — Муж обнимает меня крепче, прижимает спиной к своей груди.

Его тело — стройное, подтянутое, идеально знакомое. Родное.

В его объятиях я всегда чувствовала себя уютно.

А сейчас этот уют ощущается как тюрьма, потому что я больше не имею на все это права. То, что раньше исцеляло меня от всего на свете, теперь ранит, как кислота.

Он не он.

Рядом с Серёжкой я физически ощущаю пропасть между ними. Сергей — как теплое, отполированное годами любви дерево. Незнакомец — как холодный, грубый гранит. Скала, об которую я разбилась.

Руки мужа соскальзывают на мои бедра, сжимают их нежно, но настойчиво.

Он прижимается плотнее.

Чувствую его утреннее желание.

Раньше это было нашей маленькой традицией — быстрый, сонный утренний секс на кухне, пока готовится кофе. Это было весело, спонтанно и очень интимно. Иногда — бурно, так, что я даже прогуливала работу и целый день после валялась в кровати, ленивая и сонная.