Айя Дим – Волк в стеклянной башне (страница 20)
Джейкоб поднялся:
— Дело сделано.
Эллен кивнула и впервые улыбнулась.
— Спасибо, мистер Киннер.
— Не благодарите. Это всего лишь бизнес.
Она ушла. И только тогда я поняла, что все это время цеплялась в подлокотник так, что побелели пальцы.
***
Дверь открылась не сразу, будто в коридоре кто-то стоял, собираясь с силами, а потом все-таки переступил черту. Вошел мужчина лет тридцати трех, слишком молодой для такого взгляда, в глазах было что-то сгоревшее дотла, не ярость, не слезы, а пустое, липкое после пожара. Рубашка мятая, галстук висит криво, как петля, надетая второпях, на пальцах серые следы мела, на запястьях вдавленные полосы от часов, которых уже нет.
— Проходите, мистер Вэллин, — сказал Джейкоб спокойно, но я уловила ту интонацию, с которой он говорит, когда
— Я уже все вынес, — тихо ответил тот. — Осталось, чтобы они вынесли.
Джейкоб бросил на меня взгляд, как на ученицу перед формулой, от которой кровь стынет.
— Учителя, Майя, редко приходят за властью или деньгами. Они приходят за равновесием, только равновесие это… — он чуть наклонил голову, — всегда вниз.
— Отличный слоган для мотивационного плаката, — пробормотала я, но внутри стало холодно.
Вэллин сел, долго смотрел в стол.
— Десять лет я думал, что могу что-то изменить, — сказал он наконец. — Дети, которым все равно, родители, которые видят во мне врага, директор, который улыбается, когда в классе меня сравнивают с мусором. Они смеются, а я… — он выдохнул. — Я глотаю это, потому что иначе будет хуже.
Он поднял глаза и там не было злости, там было решение.
— И вы хотите… — Джейкоб слегка наклонил голову.
— Чтобы они просыпались так же, как я, с ощущением, что жизнь тяжелая куртка, которую нельзя снять, чтобы внутри все стянулось и не отпускало.
— Резонанс боли, — кивнул Джейкоб, глядя на меня. — Смотри, Майя, это заказ не на спасение, а на утопление.
— А альтернатива есть? — спросила я.
— Есть, — сказал он уже Вэллину. — Мы можем забрать твою боль, ты перестанешь чувствовать их слова, смех, взгляды, будешь свободен. Они останутся в своих жизнях, а ты выйдешь из этой игры.
Тишина.
— Нет, — сказал Вэллин коротко, без колебаний. — Пусть захлебнутся.
Мне показалось, что в комнате стало темнее.
— Цена? — спросил он.
— Любая привязанность, — ответил Джейкоб. — Способность быть с кем-то по-настоящему, навсегда. Ни дружбы, ни любви, ни семьи. — Он сделал паузу. — А после смерти и душа.
— Берите!
Ручка, теплая, живая, как чужая ладонь, легла в его пальцы. Он подписал и лист исчез в тонком дыме, в воздухе остался запах мела и перегоревших ламп. Когда дверь закрылась, я поняла, что все это время держала спину так прямо, что мышцы ныли.
— Ты ведь дал ему шанс, — сказала я.
— Дал, — кивнул Джейкоб. — Но иногда люди приходят не за спасением, они приходят утонуть. — Он посмотрел на меня. — И утянуть за собой.
Мне нечего было ответить, в голове крутилось только одно, демон ведь даже не толкнул его, он прыгнул сам.
***
Он появился без стука, точнее его внесло сквозняком. Высокий, лет под пятьдесят, идеальная осанка, лицо человека, который давно привык иметь дело не с людьми, а с камерами, голос дикторский, костюм как из дорогого сериала про адвокатов. Телефон он держал так, будто тот был частью руки.
— У меня семь минут, — сказал он вместо приветствия. — Мне нужно продлить репутацию без мистики, чистая сделка!
— Мы тут как раз за минимализм, — кивнул Джейкоб, указывая на кресло. — Но без приветствия, мистер Гримм? Грубовато.
— Я сенатор, — сухо ответил тот. — Я не здороваюсь, а заключаю соглашения.
— Прелестно, — пробормотала я. — Прямо почувствовала дыхание демократии.
Он метнул в меня взгляд, которым в другом контексте обычно вручают повестки, но промолчал. Джейкоб листал папку с видом хирурга, выбирающего инструмент.
— Третий срок под вопросом, скандал с финансированием, утечка данных, конфликт с супругой, обвинения в насилии…
— Не важно, — перебил сенатор. — Хочу, чтобы все исчезло! Чтобы меня снова считали чистым, и чтобы она перестала говорить! Навсегда!
Я замерла.
— Вы хотите убить жену?
Он даже не повернул головы.
— Я хочу, чтобы у нее не осталось ничего! Ни желания, ни памяти, ни сил.
Это было хуже, чем смерть!
— Да вы просто скоти… — начала я и замолчала не потому, что передумала, а потому, что время в комнате застыло, как кадр на паузе.
Джейкоб облокотился на стол и посмотрел на меня тем самым выражением, каким обычно объясняют очевидное ребенку.
— Первый день на контрактах, Майя, — сказал он почти ласково. — Я и не рассчитывал, что ты справишься идеально, но ты так убедительно расправлялась со скрепками, что я, признаться, понадеялся.
Я метнула в него взгляд, полный яда.
— Чуть меньше эмоций и личной оценки, — продолжил он спокойно. — Мы же профессионалы, а не звезды ток-шоу. Очередной урок, Майя, эмоция не меняет клиента. Ты можешь осуждать его хоть до потери голоса, он все равно подпишет.
Он посмотрел прямо на меня.
— Но ты можешь понять его цену и убедиться, что он готов ее заплатить. Это твоя работа.
Я тяжело выдохнула, время пошло снова, сенатор даже не заметил, что оно останавливалось.
— Что вы хотите взамен? — спросил он, жадно глядя на Джейкоба.
— Вашу душу и истину, — ровно ответил тот. — Вы больше не сможете отличать правду от лжи, все будет звучать одинаково.
Сенатор задумался ровно на секунду.
— Одобрено.
— Вам вообще не интересно, кто мы такие? — не выдержала я. — Что вы подписываете?
Он впервые холодно и тонко улыбнулся.
— Я сенатор! Подписывать ужасные вещи — моя работа.
Ручка как удар, подпись как приговор, лист исчез в клубке черного дыма, в воздухе остался запах новой машины, пластика и цинизма. Когда дверь за ним закрылась, Джейкоб тихо сказал уже не для клиента, а для меня:
— Еще урок, Майя, некоторые сделки работают потому, что человек уже живет по нашим правилам. Мы просто оформляем это на бумаге.
***
Дверь открылась ровно, без скрипа, как створки операционной. Вошел высокий мужчина лет пятидесяти, спина прямая, отточенная походка того, кто привык, что перед ним расступаются, серебристые волосы, узкий холодный взгляд, белоснежный халат он не снял, под ним был дорогой темно-серый пиджак.
— Доктор Нэйт Херл, — произнес Джейкоб, даже не поднимая глаз от папки. — Легенда кардиохирургии, двадцать восемь лет практики, четыре тысячи операций. Одна книга, которую вы ненавидите, потому что в ней слишком мало про вас.