Айван Херб – Том Сойер в 21 веке (страница 8)

– Ты что, предлагаешь нам есть мусор?

– Не мусор, – терпеливо поправил её Музыкант, – просрочку. Это еда, у которой истёк срок годности.

Том нахмурился, явно пытаясь разобраться:

– Срок годности? Это как вообще? Еда понимает, что она теперь негодная?

Музыкант негромко рассмеялся и покачал головой:

– Нет, не совсем. Просто производитель пишет дату, после которой товар официально считается испорченным.

Том усмехнулся:

– Тогда это же полнейшая глупость! Если написать на заборе, что завтра он сломается, он что, послушается и рухнет?

Музыкант на секунду замолчал, будто представил эту картину, и улыбнулся шире:

– Конечно, нет. Но ты верно уловил суть. Еда не портится сразу же. Но продавать ее больше нельзя и ее выбрасывают.

Музыкант нагнулся и, немного порывшись в баке, выудил из него аккуратный свёрток в прозрачной, хрустящей упаковке, и протянул его мне:

– Попробуй, не бойся. Он нормальный.

Я с недоверием внимательно рассмотрел его и аккуратно разорвал плёнку. Внутри лежал сэндвич. Запах был вполне свежий и аппетитный, никакой гнили или затхлости. Я отметил про себя, что в жизни пробовал и гораздо менее привлекательные вещи. Осторожно откусив кусок, я удивлённо посмотрел на остальных:

– Эй! Так это вкусно!

Том тут же потянулся за своим сэндвичем. Он долго прислушивался к собственным ощущениям, тщательно пережёвывая, а затем признал, не скрывая удивления:

– Действительно, это просто отлично. Кто вообще придумал выбрасывать такую еду?

Музыкант чуть улыбнулся, словно вспомнив забавную историю:

– Ходит легенда, что у одного очень знаменитого и влиятельного гангстера племянница отравилась несвежим молоком. Он так разозлился, что заставил всех молочников в городе писать на бутылках дату производства. С тех пор так и повелось.

Бекки удивлённо подняла брови:

– То есть это нужно, чтобы люди ели свежие продукты?

Музыкант кивнул, подтверждая:

– Да, именно так.

Бекки слегка растерянно спросила снова:

– Но почему тогда просроченную еду выбрасывают, а не отдают хотя бы на корм свиньям?

Музыкант пожал плечами:

– Наверное, потому что свиньи не приносят прибыли магазинам. Проще выкинуть, чем тратить время и силы на распаковку, переработку в корм и организацию доставки. В этом мире считают не пользу, а выгоду.

Бекки, видя нашу реакцию, наконец-то решилась. Она взяла сэндвич так, будто собиралась откусить от гранаты, зажмурилась и попробовала. Мгновение спустя глаза её широко раскрылись от удивления:

– Боже мой, как вкусно! Я никогда ничего подобного не пробовала!

Музыкант пожал плечами и пояснил уже спокойнее:

– Это неспроста. Такая еда специально создана максимально вкусной, чтобы быстро продаваться. Правда, здоровья она особо не прибавит – слишком много химии.

Бекки непонимающе нахмурилась и осторожно переспросила:

– Химии? В еде?

Музыкант легко улыбнулся и пояснил:

– Ну да. Красители, ароматизаторы, усилители вкуса всякие… И консерванты, чтобы продукты дольше не портились.

Бекки задумалась, внимательно посмотрев на остаток своего сэндвича, и спросила с искренним недоумением:

– Но такая сложная научная еда должна стоить очень дорого. Кто же может себе позволить так питаться каждый день?

Музыкант покачал головой:

– Наоборот, она максимально дешёвая, поэтому доступна всем.

– Значит, бедным людям дают вкусное, но вредное, а богатые едят что-то другое?

– Именно так, – мягко подтвердил Музыкант. – Кто побогаче, те выбирают менее яркое на вкус, зато полезное и дорогое.

Бекки опустила взгляд, тихо проговорив, словно сама с собой:

– Получается, чем ты беднее, тем вкуснее еда, которая тебя… консервирует?

Я дожевал свой сэндвич и негромко добавил:

– Никогда бы не подумал, что богатство здесь определяется не тем, что ты ешь, а тем, чего не ешь.

Мы сидели под мостом, тесно прижавшись друг к другу, усталые, но сытые. Город гудел где-то наверху, но здесь, внизу, было почти тихо, только иногда доносился приглушённый плеск воды да шелест листьев.

Бекки плотно закуталась в куртку Тома, прижимая её к себе, стараясь удержать ускользающее тепло. Том сидел рядом, обняв её за плечи, словно хотел защитить не только от холода, но и от всех опасностей, скрывающихся в этой тёмной ночи.

Музыкант задумчиво взял гитару, осторожно положил её себе на колени и несколько раз бережно перебрал струны, настраивая инструмент. Затем, найдя нужный аккорд, он начал играть. Музыка растекалась по темноте мягкими волнами, осторожными и почти неслышными, постепенно набирая силу и глубину. Голос Музыканта звучал негромко, только для нас, будто мы были единственными слушателями во всём мире.

Он пел о том, как пылает небо и горят горы, о пламени, в котором исчезает привычный мир. Голос его был проникновенным, слегка хриплым, наполненным скрытой печалью и глубокой, сдержанной силой. Слова песни о грядущей беде и неотвратимых потерях отзывались внутри меня чем-то знакомым и болезненно близким.

Я посмотрел на друзей. Голова Бекки лежала на плече Тома. И я видел как в свете далёкого фонаря её глаза наполнются блеском невыплаканных слёз. Том, опустив голову, медленно потёр переносицу, словно пытался справиться с эмоциями, которые песня пробуждала внутри него.

Я перевёл взгляд на Музыканта, на его большие глаза и чуть вздёрнутый нос. Его взлохмаченные волосы падали на лицо, и он даже не пытался их убрать, полностью погрузившись в музыку. И почему-то смотреть на него было тепло и приятно.

Когда песня смолкла, тишина показалась неожиданно громкой и тяжёлой. Мы некоторое время молчали, боясь потревожить то хрупкое чувство, принесённое нам этой музыкой.

Наконец, Том негромко произнёс:

– Откуда ты знаешь эту песню?

Музыкант помолчал, подбирая правильные слова:

– Она была популярной. Когда-то.

Бекки осторожно спросила:

– Кто её написал?

Музыкант бережно положил гитару рядом, потом ответил:

– Эд Ширан, – Мы переглянулись, но это имя никому из нас ничего не сказало. Музыкант, тихо добавил: – И это ещё не лучшая его песня.

Том потянулся и зевнул, нарушая тяжёлое очарование момента:

– Ну, на ночь сойдёт.

Бекки вздохнула:

– Она красивая… но такая грустная.

Музыкант ничего не ответил, лишь молча смотрел в темноту. Том чуть крепче прижал Бекки к себе:

– Спи, Бекки. Завтра разберёмся.