Айрис Туманова – Смех, который не продается (страница 8)

Куда ни кинь взгляд – везде висели костюмы. Тысячи костюмов: фраки и платья, камзолы и цирковые комбинезоны, клоунские балахоны и строгие сюртуки. Они покачивались на невидимых вешалках, пустые, но сохранившие осанку своих прежних владельцев.

Вдоль стен, на низких столиках, громоздились коробки с масками. Комедия, трагедия, арлекин, пьеро – и сотни других, без названий, без опознавательных знаков. Некоторые были повёрнуты к стене – то ли в знак траура, то ли в знак уважения.

В центре чердака, в луче одинокого прожектора, стоял пюпитр с пустыми нотами.

Кирилл медленно шёл между рядами, касаясь пальцами ткани. Бархат был холодным, шёлк – скользким, парча – тяжёлой, как воспоминания.

– Примерь, – раздалось совсем рядом.

Он обернулся.

В кресле, сплетённом из старого реквизита, сидел человек в мешковатых брюках и смешной кепке. На вид – лет семьдесят, не меньше. Лицо изрезано морщинами, но глаза – ясные, внимательные, с лучиками у глаз, которые бывают только у тех, кто много смеялся.

И много плакал.

– Примерь, – повторил Клоун с Грустными Глазами. – Не бойся, костюмы здесь не кусаются. Они только ждут.

– Я не актёр, – сказал Кирилл.

– А кто здесь актёр? – Клоун усмехнулся. – Все играют. Одни на сцене, другие в жизни. Разница только в том, что на сцене можно снять маску после спектакля. А в жизни – не всегда.

Он поднялся с кресла – легко, несмотря на возраст, с той особенной грацией, которая бывает у старых клоунов, умеющих падать так, чтобы никто не ушибся.

– Ты ищешь свой голос, – сказал он. – Не тот, которым говоришь, а тот, которым смеёшься. Настоящий. Без защиты. Без иронии.

Кирилл сжал красный нос в кармане.

– Я не знаю, есть ли он у меня.

– Есть, – ответил Клоун. – Просто ты засунул его так глубоко, что забыл дорогу обратно.

Он подошёл к стене, снял с гвоздика красный нос.

Старый, потёртый, с выцветшей резиной и следами от зубов внутри.

– Мой, – сказал он. – Сорок лет назад я надевал его каждый вечер. А потом перестал. Решил, что вырос из клоунады. Начал играть в драмтеатре. Чехов, Островский, Горький. Аншлаги, премии, звания. А по ночам мне снился цирк.

Он повертел нос в пальцах.

– Я вернулся через пять лет. Цирк уже не взял – возраст, говорят, не тот. Но нос оставил. На память.

Он протянул его Кириллу.

– Примерь.

Кирилл взял нос. Резина была тёплой, живой. Он поднёс её к лицу – и запах.

Запах цирка. Опилки, грим, пудра, кулисы, свежий хлеб из буфета, карамель, пот, аплодисменты.

И дом.

Он закрыл глаза.

И надел.

– Не тот, – сказал Клоун.

Кирилл открыл глаза. Снял нос.

– Что не так?

– Нос правильный, а надел ты его неправильно. – Клоун взял у него из рук свою реликвию, бережно повесил обратно на гвоздик. – Ты надел его, как защиту. Как броню. «Я в маске, значит, можно быть кем угодно, меня не достанут». А клоунский нос – не броня. Это ключ.

– К чему?

– К себе. – Клоун сел обратно в кресло, жестом пригласил Кирилла сесть рядом на старый реквизитный ящик. – Когда я был молодым, я думал, что клоун – это тот, кто смешит других. А потом понял: клоун – это тот, кто показывает себя. Самого нелепого, самого уязвимого, самого настоящего. И зрители смеются не потому, что им смешно. А потому что они узнают себя.

Он помолчал.

– Ты боишься, что без маски ты никому не нужен. Что зрители увидят твоё настоящее лицо и разойдутся. – Он покачал головой. – Это неправда. Они разойдутся, если увидят фальшь. А правду – они примут. Может быть, не сразу. Но примут.

Кирилл смотрел на свои руки.

– Я не знаю, где моя правда, – сказал он. – Я так долго играл, что забыл, кто я на самом деле.

– Это нормально, – ответил Клоун. – Все забывают. А потом ищут. И находят. Иногда – в самом неожиданном месте.

Он кивнул на карман, где лежал красный нос.

– Вот здесь, например.

Они сидели молча.

Где-то в глубине чердака тихо играла музыка – то ли скрипка, то ли шарманка. Костюмы покачивались в такт несуществующему ветру. Маски смотрели на них пустыми глазницами.

– А вы? – спросил Кирилл. – Вы нашли?

Клоун улыбнулся – той самой улыбкой, от которой морщины собирались лучиками у глаз.

– Нашёл. Здесь, – он коснулся груди. – Не на сцене. Не в цирке. Внутри.

– И что это?

– Тишина. – Клоун помолчал. – Знаешь, когда я перестал играть, я испугался. Думал – сейчас провалюсь в пустоту, исчезну, потому что без роли меня нет. А потом сидел в своей кухне, пил чай, смотрел в окно. И вдруг понял: я есть. Без грима, без света, без аплодисментов. Просто – есть. И этого достаточно.

Он посмотрел на Кирилла.

– Тебе тоже этого достаточно. Ты просто ещё не знаешь.

Кирилл встал.

– Можно я примерю ещё раз?

Клоун кивнул.

Он подошёл к стене, снял с гвоздика свой нос – не тот, старый, который носил сорок лет, а тот, с которым пришёл Кирилл. Потёртый, со следами от зубов, с трещинкой у основания.

– Этот, – сказал он. – Он твой. Чужие носы не греют.

Кирилл взял нос.

Поднёс к лицу.

Медленно, очень медленно, надел.

Резина коснулась переносицы, легла на щёки, обхватила лицо привычным, забытым теплом.

Он не почувствовал защиты.

Он почувствовал – дом.

– Не убирай, – сказал Клоун. – Носи. Не для сцены – для себя. В кармане, в руке, на лице. Привыкай. Это не маска. Это лицо, которое ты прятал слишком долго.

Кирилл снял нос.

– Я попробую, – сказал он.

– Не пробуй, – ответил Клоун. – Делай.