Айрис Туманова – Смех, который не продается (страница 10)

– Она умерла, – сказал он просто. – Сорок лет назад. Я тогда был старый – как сейчас. А она была молодая. Писала стихи в тетрадку и прятала под подушку. Я думал: ерунда, детство пройдёт. Надо делом заниматься, хозяйством, имением. Не понимал.

Он помолчал.

– А потом она умерла. И я нашёл ту тетрадь. Сто стихотворений. Я их прочитал все – за одну ночь. И понял, что не знал собственного ребёнка. Она была поэтом, а я искал в ней помещицу.

Он повернулся к Кате. Глаза у него были выцветшие, но смотрели остро, пронзительно, будто видели не её, а ту, другую девочку – из сорок лет назад.

– Не повторяй мою ошибку, – сказал он. – Не жди, пока станет поздно. Пиши. Оставляй. Даже если никто не читает – всё равно оставляй.

– А ваша дочь… – Катя запнулась. – Она простила бы вас?

Старец долго молчал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Я не успел спросить. Но я каждый день прошу у неё прощения. За то, что не слышал. За то, что не читал. За то, что искал смысл жизни в книгах, а он лежал под подушкой в синей тетради.

Он встал, расправил плечи.

– Твоя мама, – сказал он, – может быть, тоже не слышит. Но это не значит, что она не хочет слышать. Просто она устала. Работа, дорога, вечная гонка за завтрашним днём. Она забыла, что когда-то тоже была девочкой, которая писала стихи в тетрадку.

– Откуда вы знаете? – прошептала Катя.

Старец улыбнулся.

– Все матери были девочками, – сказал он. – А все девочки когда-нибудь становятся матерями. Это круг. Его нельзя разорвать. Можно только замкнуть – любовью.

Он кивнул ей – прощаясь, благословляя – и ушёл, бесшумно ступая босыми ногами по влажной земле.

Катя осталась одна.

Она смотрела на цветы, на бутон, который всё никак не мог раскрыться, на капли воды, дрожащие на листьях.

Потом открыла блокнот на чистой странице.

«Мама,

я не знаю, были ли у тебя стихи.

Но если были – я хочу их прочитать.

А если нет – давай посадим фиалку.

Она не требует много полива.

Только – быть рядом».

Она закрыла блокнот.

Зажигалка осталась в кармане.

Холодная.

Ненужная.

Когда Катя вышла из оранжереи, в зале уже зажгли свечи.

У камина, в своём бесконечном кресле, дремал Цилиндр. Рядом с ним на столике дымилась кружка – ложка стояла строго вертикально, как часовой на посту.

Он приоткрыл один глаз.

– Написала? – спросил он.

Катя кивнула.

– Не сожгла?

Она покачала головой.

– Хорошо, – сказал Цилиндр и снова закрыл глаз. – Привыкай. Оставлять следы – это не страшно. Страшно – не оставлять ничего.

Он помолчал.

– Завтра зайди в библиотеку. Там на втором стеллаже лежит один блокнот. Серый, в крапинку. Он не горит. Проверено.

Катя хотела спросить, откуда он знает, но передумала.

Она просто кивнула и пошла к своему столику у окна.

Фиалка на подоконнике раскрыла четвёртый лист.

Катя села, положила перед собой блокнот.

И стала ждать утра.

Глава 8. Ночь трёх вопросов

Таверна затихала после полуночи.

Не пустела – затихала. Голоса становились тише, шаги – медленнее, даже камин переставал выбрасывать искры и начинал дышать ровно, глубоко, как спящий зверь. Свечи на столиках гасли одна за другой, оставляя только дежурный свет у стойки да мерцание спирали под потолком.

Кирилл сидел у окна.

Красный нос лежал на столике перед ним – не спрятанный в карман, не зажатый в кулаке, а просто лежал, отражая блики догорающего камина. Резина остыла, но всё ещё хранила тепло его пальцев.

Он смотрел на нос и думал.

О чём – он и сам не мог бы сформулировать. Мысли приходили обрывками, не складывались в слова, повисали в воздухе невысказанными вопросами.

Когда я перестал быть смешным?

Вопрос пришёл внезапно, без предупреждения, и застрял в горле, как рыбья кость. Он не ждал ответа. Он вообще не был уверен, что хочет его услышать.

Рука сама потянулась к носу.

Пальцы коснулись резины – и замерли.

Не надел. Просто погладил, как гладят старую, привычную вещь, которая давно стала частью тебя.

– Вы не будете пить чай?

Кирилл поднял голову.

Перед ним стоял Бармен-Хранитель. В руках он держал поднос с тремя стаканами – но поставил на столик только один. Чай. Тёплый, с бергамотом, в толстостенной керамической кружке.

– Я не заказывал, – сказал Кирилл.

– Заказывали, – ответил Бармен. – Семь часов назад, когда вошли. Просто ещё не знали об этом.

Он поставил кружку и ушёл, бесшумно растворившись в полумраке зала.

Кирилл обхватил кружку ладонями. Керамика была тёплой, шершавой, с едва заметной трещинкой у края.

Чай пах бергамотом и чем-то ещё – сладковатым, уютным, забытым.

Он сделал глоток.

И вдруг вспомнил, как в детстве, после школы, бабушка встречала его такой же кружкой. Тоже треснувшей, тоже с бергамотом. Она говорила: «Горячий чай лечит всё, кроме глупости. А глупость лечится только жизнью».

Он тогда не понял.