Айрис Туманова – Смех, который не продается (страница 11)

А сейчас – не у кого спросить.

Бабушки не стало пятнадцать лет назад.

Он сжал кружку сильнее.

– Я не знаю, когда перестал, – сказал он тихо. – Я просто однажды вышел на сцену и понял, что боюсь тишины. Раньше я её не боялся. Раньше тишина была паузой между шутками. А потом стала – пустотой.

Никто не ответил.

Красный нос лежал на столике и мерцал в свете камина.

В другом конце зала, у высокого столика с видом на тёмное окно, Артём разложил свои инструменты.

Часы, которые он чинил весь вечер, теперь стояли перед ним – собранные, с новым маятником и отполированным циферблатом. Они шли. Ровно, спокойно, с тихим, успокаивающим тиканьем.

– Спасибо, – сказал он часам.

Часы ответили мерным ходом стрелок.

Артём откинулся на спинку стула, снял очки, протёр глаза. Руки дрожали – от усталости, от напряжения, от странного, забытого чувства, которое он не мог определить.

Почему ракеты важнее чайников?

Вопрос пришёл из ниоткуда – и повис в воздухе, как невысказанное обвинение.

Он посмотрел на свои руки. Грубые, в мелких шрамах от ожогов и порезов, в масляных пятнах, которые не отмыть. Эти руки когда-то чертили схемы стартовых комплексов. Эти руки рассчитывали нагрузки, от которых зависела жизнь космонавтов.

А теперь они чинят чайники.

– В чём разница? – спросил он вслух.

– В цене ошибки, – ответил кто-то.

Артём обернулся.

Рядом, на соседнем стуле, сидел Господин в Обгорелом Пиджаке. Пиджак был тот самый – с едва заметными следами копоти, будто его владелец только что вышел из пожара или, наоборот, собирался в него войти.

– В ракете ошибка стоит миллиарды и человеческие жизни, – сказал Господин. – В чайнике – тысячу рублей и испорченное утро. Разница только в масштабе.

– И в уважении, – тихо сказал Артём.

Господин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Уважение не зависит от масштаба. Оно зависит от отношения. Чайник, починенный с любовью, стоит больше, чем ракета, собранная из чувства долга.

Он помолчал.

– Я могу организовать вам встречу с людьми из SpaceX. Ваши расчёты нагрузок…

– Нет, – перебил Артём. – Не нужно.

– Почему?

– Потому что я не хочу в SpaceX. – Он посмотрел на часы, на ровный ход стрелок, на отполированный циферблат. – Я хочу, чтобы мой внук перестал называть меня скучным.

Господин кивнул – не снисходительно, а уважительно.

– Понимаю, – сказал он. – Иногда самое сложное – не построить новое, а полюбить старое.

Он встал и, уже уходя, обернулся:

– Знаете, в чём главная ошибка всех визионеров? Мы думаем, что будущее – там, далеко, за горизонтом. А оно здесь, в этом гараже, в этих часах, в этом чайнике, который вы починили, потому что никто другой не смог.

Артём смотрел на часы.

Маятник качался ровно, спокойно, отсчитывая секунды.

Сорок секунд. Минута. Две.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я просто делаю свою работу.

– Этого достаточно, – ответил Бармен, бесшумно возникший рядом. – Иногда «просто делать свою работу» – это самое большое, что может сделать человек.

Он поставил на столик стакан воды – комнатной температуры, в простом толстостенном стакане.

– Выпейте, – сказал он. – У вас был длинный день.

Артём взял стакан.

Вода была прозрачной, чистой, без вкуса и запаха. Но пальцы перестали дрожать.

В углу библиотеки, у окна с фиалкой, сидела Катя.

Свечи здесь уже погасили, и единственным источником света была спираль под потолком – её мерцание проникало даже сюда, окрашивая белые страницы блокнота в тёплый, золотистый оттенок.

Она не писала.

Она просто сидела, обхватив блокнот руками, и смотрела на фиалку. Четвёртый лист сегодня полностью раскрылся – и теперь цветок тянулся к свету, поворачиваясь за спиралью, как подсолнух за солнцем.

Почему мама никогда не спросит, о чём я пишу?

Вопрос повис в тишине, не находя ответа.

Катя закрыла глаза.

Она вспомнила, как в детстве, лет в семь, она прибегала к матери с рисунками. Кривые домики, разноцветные цветы, солнце с лучиками-спагетти. Мать смотрела, кивала, говорила: «Молодец, красиво». И убирала рисунки в ящик стола.

Однажды Катя заглянула в этот ящик.

Рисунков там не было.

– Я их выбросила, – сказала мать, застав её за этим занятием. – Они же старые, зачем хранить?

Катя не заплакала тогда. Она просто перестала рисовать.

И начала писать стихи.

Которые тоже никто не хранил.

– Можно я посижу с тобой?

Катя открыла глаза.

Рядом стояла Тихая Гора – женщина в безупречной форме, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и спокойным, невозмутимым лицом. В руках она держала поднос с одной-единственной чашкой.

– Чай с ромашкой, – сказала она. – Для хороших снов.

Она поставила чашку на столик и, не дожидаясь ответа, села напротив.

– У меня тоже была дочь, – сказала она тихо. – Она не писала стихи. Она играла на скрипке. Каждый вечер, после ужина, я садилась в кресло и слушала, как она разучивает гаммы. Это было не очень красиво. Но я слушала.

– А сейчас? – спросила Катя.

– Сейчас она играет в оркестре. В другом городе. Я слышу её только в записи. – Тихая Гора помолчала. – Знаешь, в чём разница между гаммами и концертом для скрипки с оркестром?

Катя покачала головой.

– Гаммы играют для себя. Концерт – для других. Она перестала играть для меня, когда начала играть для зала. Я не жалею. Я рада, что её слышат тысячи. Но иногда я вспоминаю те вечера, когда в доме было только две ноты – до и ре, и они фальшивили, но были только мои.