Айрис Туманова – Смех, который не продается (страница 6)

У стойки, пристроившись на высоком табурете, сидел Цилиндр и грел ладони о свою вечно горячую кружку.

– Трое, – сказал он, не открывая глаз. – У одного маска приросла к коже. У другой – огонь в пальцах. У третьего – вселенная в гаечном ключе.

– Четверо, – поправил Бармен. – Ты забыл девочку.

– Девочка – это тот же огонь. Только не снаружи, а внутри.

– И что ты предлагаешь?

Цилиндр открыл глаза, посмотрел на спираль под потолком. Она пульсировала в трёх разных ритмах – иногда сбиваясь, иногда пытаясь синхронизироваться.

– Я предлагаю ничего не предлагать, – сказал он. – Таверна сама знает, когда их свести. Наше дело – наблюдать. И вовремя наливать чай.

– И шутить, – добавила Дама с Острым Языком, бесшумно подошедшая к стойке.

– И шутить, – согласился Цилиндр. – Шутки – это анестезия. Без них слишком больно.

– А без боли нет исцеления, – возразила Дама.

– А без анестезии никто не доживёт до исцеления. – Цилиндр отхлебнул чай. – Это не спор. Это баланс.

Бармен поставил отполированный бокал на полку.

– Спираль не может найти общий ритм, – сказал он. – Слишком разные частоты.

– Найдёт, – ответил Цилиндр. – Им просто нужно время. И немного абсурда.

Он снял с головы помятый цилиндр, внимательно осмотрел его со всех сторон и водрузил обратно.

– Кстати, – сказал он. – Кто-нибудь видел кота?

– Какого кота? – спросила Дама.

– Не знаю. Но мне кажется, он скоро появится. Такие истории без котов не обходятся.

В зале зажгли свечи.

Кирилл сидел у стойки и сжимал в кармане красный нос. Артём возился с часами, пытаясь услышать, чего хочет остановившееся время. Катя выводила на чистом листе первые строчки.

Спираль над потолком пульсировала в трёх разных ритмах.

Медленно, очень медленно, они начинали совпадать.

Глава 5. Зал Забытых Инструментов

Артём не заметил, как оказался здесь.

Он просто шёл – куда глаза глядят, подальше от стойки, от тикающих часов, от странного ощущения, что механизмы разговаривают с ним на языке, который он забыл двадцать лет назад.

Коридор за библиотекой был тёмным, но не пустым. Вдоль стен, в нишах, тускло мерцали старые лампы с матовыми плафонами. Пол под ногами сменил текстуру – теперь это был не тёплый деревянный настил, а холодная каменная плитка, кое-где потрескавшаяся, с тёмными пятнами от пролитого масла.

Он шёл на запах.

Канифоль. Старая древесина. Ржавчина, которую не трогали десятилетиями. И поверх всего – тонкий, едва уловимый аромат озона, какой бывает после долгой работы паяльником.

Дверь появилась внезапно – не из темноты, а из самой стены, будто ждала его приближения. Никакой таблички, никакой ручки. Только глубокая вмятина в дереве, оставленная чьей-то ладонью.

Артём толкнул дверь.

И замер.

Это был не склад. Это был храм.

Огромный зал уходил вверх, теряясь в полумраке под самым потолком. Вдоль стен, на деревянных стеллажах, на верстаках, на простых гвоздях, вбитых в камень, – везде были инструменты.

Скрипка без струн, с потрескавшейся декой, лежала на бархатной подушке, как больная птица. Рядом с ней – телескоп на бронзовой треноге, объектив которого пересекала тонкая, хирургически точная трещина. Чуть дальше – печатная машинка с запавшей клавишей «Ъ», и вокруг неё, как опавшие листья, рассыпаны пожелтевшие листы.

Артём медленно шёл между верстаками, касаясь пальцами холодного металла, тёплого дерева, гладкого пластика. Каждый предмет дышал своей историей. Каждый был когда-то чьим-то продолжением – рук, ума, души.

– Этот телескоп смотрел на звёзды сорок лет.

Голос раздался откуда-то слева. Артём обернулся.

В углу, на низкой скамье, сидел Старый Моряк. Он чинил сеть – длинными, узловатыми пальцами вплетал новую нить в старую, рваную ячею. Рядом, на верстаке, стояла недопитая кружка и лежал компас с вечно дрожащей стрелкой.

– А потом у него лопнула линза, – продолжал Моряк, не поднимая глаз. – И он решил, что никому не нужен.

Артём подошёл к телескопу. Провёл пальцем по холодной латуни трубы, по гладкому механизму фокусировки, по краю разбитого стекла.

– Его можно починить, – сказал он. – Если найти такую же линзу. Или выточить новую.

– Можно, – согласился Моряк. – Но сначала он должен поверить, что его не выбросили. Что кто-то готов возиться с ним, искать стекло, подгонять по размеру. Что его время не кончилось.

Артём молчал.

Моряк отложил сеть, поднял на него глаза – выцветшие, с мудрой, необидчивой усмешкой.

– Мой дед всю жизнь ходил на одной и той же шхуне, – сказал он. – Никогда не видел океана. Говорил: «Мне хватает этой палубы». Я тогда не понимал. А теперь понимаю. Палуба – это не место. Это отношение.

Он встал, расправил затекшие плечи.

– Ваш телескоп, – он кивнул на инструмент, – не умер. Он просто ждал. Не звёзд – мастера.

И вышел, оставив Артёма одного в полумраке.

Артём стоял у телескопа, не в силах пошевелиться.

Руки дрожали. Старая, забытая дрожь – не от слабости, от нетерпения. Так дрожали его пальцы сорок лет назад, когда он впервые взял в руки кульман и начал чертить схему стартового комплекса.

Он потянулся к инструменту.

– Осторожнее. У него острые края.

Артём обернулся.

У соседнего верстака стоял человек в старомодном сюртуке, с седыми взлохмаченными волосами и яблоком в руке. Он не смотрел на Артёма – он смотрел на яблоко, вертел его так и этак, будто видел впервые.

– Яблоки, – сказал человек задумчиво, – падают вниз. Это наблюдают все. Но только один задал вопрос: почему? – Он подбросил яблоко, поймал. – Потому что они ищут центр своей вселенной.

Он поднял глаза. В них было что-то детское – и бесконечно усталое одновременно.

– Созерцатель Падающих Яблок, – представился он. – Можете звать просто Созерцатель. Или Ньютон. Но это не имя, а диагноз.

Артём не знал, что ответить.

– Ваш телескоп, – продолжал Созерцатель, – смотрел на звёзды. А вы, кажется, строили дороги к ним. – Он кивнул на свёрнутый ватман, торчащий из кармана Артёма. – Разница только в масштабе. И в цене ошибки.

– Ошибки? – переспросил Артём. – Я не ошибался. Мои расчёты были точны.

– Я не о расчётах. – Созерцатель положил яблоко на верстак. – Ошибка – не когда неправильно посчитал. Ошибка – когда построил дорогу, а по ней никто не пошёл.

Артём сжал челюсти.

– Это не моя вина. Это время. Люди. Деньги.

– Времени нет, – мягко сказал Созерцатель. – Есть только мы, здесь и сейчас. Ваши дороги никуда не делись. Они просто ждут, когда по ним кто-то пойдёт.

Он взял яблоко и протянул Артёму.