Айрис Туманова – Смех, который не продается (страница 5)

Пол под ногами ответил короткой, успокаивающей пульсацией.

Точка. Тире. Точка.

Р.

«Р» – первая буква его настоящего имени. Того, которое он оставил за порогом.

Он убрал нос в карман и сделал, наконец, глоток чая. Чай был крепким, горьковатым, с бергамотом. Ложка на блюдце стояла строго вертикально – он пробовал её наклонить, но она возвращалась в исходное положение, как упрямый часовой.

– Не борись, – раздалось откуда-то сбоку. – Она всегда так делает. Это её способ напоминать, что в мире ещё есть вещи, которые не подчиняются законам гравитации.

Он обернулся.

Рядом стояла женщина в элегантном, чуть помятом костюме, с бокалом прозрачной жидкости и блокнотом в руках. На вид – лет тридцать пять, с острым, цепким взглядом и насмешливой складкой у губ.

– Дама с Острым Языком, – представилась она. – Можете называть меня просто Дама. Или, если хотите рассмешить, – Ваше Высочество. Я снисходительно улыбнусь, и мы оба сделаем вид, что это было остроумно.

Кирилл моргнул.

– Я… не знал, что здесь представляются.

– А вы не представляйтесь. Я и так знаю, кто вы. – Она присела на соседний стул, не спрашивая разрешения. – Вы – человек, который принёс в таверну красный нос и не знает, что с ним делать. Это уже третья версия такого человека, кстати. Первая была лет сто назад, он работал в цирке на Цветном бульваре. Вторая – пятнадцать лет назад, он играл в театре «Лицедеи». Вы – третья.

– И что с ними стало?

– Первый ушёл на пенсию и открыл собачий приют. Второй уехал в Канаду и теперь снимается в рекламе корма для кошек. – Она сделала глоток. – Не знаю, что станется с вами. Но нос у вас хороший. С историей. Такие не продаются.

Она встала и, уже уходя, бросила через плечо:

– Ваш сосед у окна чинит чайники. А девочка в углу пишет стихи, которые потом сжигает. Вы все – экспонаты одной выставки. Просто ещё не знаете об этом.

В другом конце зала, у высокого столика с видом на окно, Артём разложил свои инструменты.

Он делал это автоматически – привычка сорока лет. Сначала отвёртка, потом мультиметр, потом паяльник, потом коробочка с мелкими деталями, рассортированными по размеру. Бармен разрешил ему взять со стойки сломанные часы – старые, механические, с остановившимся маятником.

– Я не часовщик, – предупредил Артём.

– А я не бармен, – ответил Бармен. – Но иногда приходится.

Часы лежали на столе, раскрытые, как больная птица. Артём всматривался в шестерёнки, в пружины, в тонкие оси – и не видел ничего необычного. Обычный механизм, обычный износ, обычная пыль.

– Вам нужна лупа, – сказал кто-то.

Артём поднял голову.

Перед ним стоял пожилой человек с добрыми, выцветшими глазами и трубкой в зубах. От него пахло морем, солью и старой кожей.

– Старый Моряк, – сказал он. – Можете звать Моряком. У меня тоже были часы. Хронометр. Утонул вместе с кораблём в шестьдесят восьмом.

– Соболезную, – сказал Артём.

– Пустое. Корабль был старый, хронометр – новый. Так и не успели с ним познакомиться. – Моряк присел на край стула. – А вы успели познакомиться со своими часами?

Артём посмотрел на механизм.

– Это не мои часы. Я просто чиню.

– Всегда сначала чиню, – кивнул Моряк. – А потом – мои. Время – странная штука. Оно течёт по-разному для каждого. Ваши часы остановились не потому, что сломались. Они остановились, потому что их хозяин умер. И они не знают, для кого теперь отсчитывать секунды.

Артём замер.

– Откуда вы…

– Ниоткуда. Просто у старых моряков есть чутьё на вещи, которые потеряли смысл. – Он встал. – Попробуйте спросить у них, чего они хотят. Не вслух – про себя. Механизмы слышат лучше, когда молчишь.

Он ушёл, оставив после себя запах табака и солёного ветра.

Артём смотрел на часы.

– Чего вы хотите? – спросил он шёпотом.

Маятник дрогнул. Один раз. Едва заметно.

В углу библиотеки, у окна, Катя перелистывала свой новый блокнот.

Она не решалась писать. Страницы были белыми, чистыми, нетронутыми – и это пугало сильнее, чем возможность снова написать плохие стихи. Потому что плохие стихи можно сжечь. А пустота не горит.

Рядом с ней на подоконнике стояла фиалка в маленьком глиняном горшке. Та самая, которую она вчера полила перед уходом. Сегодня у неё распустился четвёртый лист.

– Ты растешь, – сказала Катя тихо.

Фиалка молчала. Но Кате показалось – или она действительно чуть заметно повернулась к свету?

– Можно я посижу с тобой?

Катя подняла глаза.

Рядом стояла девочка лет семи-восьми, с калейдоскопом в руках и серьёзным, совсем недетским взглядом.

– Здесь много мест, – ответила Катя.

– Я не про место. Я про тебя. – Девочка села на пол, скрестив ноги. – Ты грустная. А у фиалки новый лист. Грустным нельзя сидеть рядом с цветами – они вянут.

Катя хотела возразить, но передумала.

– Я не грустная. Я просто… думаю.

– О чём?

– О стихах.

– Прочитаешь?

Катя покачала головой.

– Я их ещё не написала.

– А когда напишешь, прочитаешь?

– Я их сжигаю.

Девочка задумалась. Потом поднесла калейдоскоп к глазам, посмотрела на фиалку сквозь разноцветные стёклышки.

– А зачем? – спросила она. – Цветы же не сжигают. Им дают воду и свет. И они растут.

– Стихи – не цветы.

– А вдруг – цветы? – Девочка опустила калейдоскоп. – Просто у них лепестки из слов. Им тоже нужна вода. И свет. И кто-то, кто будет рядом и не будет сжигать.

Катя молчала долго.

Потом открыла блокнот на первой странице.

Чистая. Белая. Ждущая.

Она взяла ручку.

Бармен-Хранитель полировал бокал. Движения его рук были ровными, бесконечными, как прилив и отлив.