Айрис Туманова – Смех, который не продается (страница 4)
Но теперь здесь была дверь.
Не нарисованная – настоящая. Деревянная, с потёртой латунной ручкой. И над ней – едва заметное мерцание: спираль, обвивающая перо.
Катя замерла.
Она знала, что это игра воображения. Что дождь и усталость играют с ней злую шутку. Что нормальные люди не видят дверей в кирпичных стенах.
Но ноги уже несли её вперёд.
Она толкнула дверь.
Внутри пахло деревом, старой бумагой и чем-то ещё – сладковатым, уютным, забытым. Камин потрескивал в углу, отбрасывая тёплые блики на лица людей, которые сидели за столиками, у стойки, в глубоких кожаных креслах.
Катя стояла на пороге, сжимая в кулаке мокрый комок бумаги. Слёзы на щеках уже высохли, но следы, наверное, остались.
– Юная поэтесса?
Голос раздался откуда-то справа. Катя обернулась.
У двери стоял мужчина в безупречной ливрее, с ярко-красным цветком в петлице и улыбкой, в которой не было ни капли снисходительности.
– У нас тут как раз библиотека, – сказал он. – Книги сами выбирают читателя. Только чур не сжигать – уборщица нервничает.
Катя машинально разжала пальцы. Мокрый комок упал на пол.
Швейцар наклонился, поднял его, бережно расправил.
– «Фиалка на подоконнике», – прочитал он вслух. – Хорошее название. Хотя я бы назвал «Третий лист». Он всегда самый трудный.
Катя смотрела на него, не в силах произнести ни слова.
– Проходите, – сказал Швейцар, возвращая ей скомканный, всё ещё влажный лист. – Ваше место пока не выбрано. Но, кажется, оно где-то у окна. Там фиалки.
Он подмигнул – совсем по-детски, без всякой взрослой иронии.
Катя шагнула в зал.
Пол под ногами был тёплым.
Она прошла мимо камина, мимо стойки, мимо высоких стеллажей, уходящих куда-то вверх, в темноту. Её никто не останавливал, не спрашивал, кто она и откуда. Только пожилая женщина с вязанием подняла глаза и чуть заметно кивнула.
В углу, в глубоком кресле, дремал мужчина в помятом цилиндре. Перед ним на столике дымилась кружка – ложка торчала вертикально, как обещание.
Катя села у окна.
На подоконнике стоял горшок с фиалкой. Три листа. Четвёртый, маленький, только начинал проклёвываться.
Она положила перед собой мокрый, измятый лист.
Расправила его пальцами, разгладила морщинки.
Прочитала ещё раз.
– Фиалки не любят, когда их много поливают, – сказал кто-то тихо.
Катя подняла голову.
Рядом стоял пожилой мужчина с добрыми, очень усталыми глазами. В руках он держал альбом и акварельные краски.
– Им нужно просто быть рядом, – добавил он. – Смотреть. Дышать одним воздухом. Вода – это не любовь. Вода – это необходимость. А любовь – это… когда сидишь и молчишь, и цветок знает, что ты здесь.
Он сел напротив, открыл альбом.
– Я нарисую твою фиалку, – сказал он. – Можно?
Катя кивнула.
Она смотрела, как его кисть касается бумаги, как появляются листья – сначала бледные, почти прозрачные, потом плотные, зелёные, живые. Как распускается цветок – нежно-фиолетовый, с жёлтой серединкой.
– Ей нужна пара, – вдруг сказала она. – Фиалка не может быть одна.
– Может, – ответил Мудрец. – Она привыкла. Но с парой, конечно, лучше.
Он оторвал листок и протянул ей.
На нём было две фиалки. Рядом. Совсем близко.
– Это тебе, – сказал он. – Подаришь, когда будешь готова.
Катя взяла рисунок.
И вдруг, сама не зная зачем, положила рядом свой скомканный, мокрый листок со стихами.
– Я ничего не умею, – сказала она. – Только писать. И сжигать.
– Это уже два умения, – ответил Мудрец. – Больше, чем у многих.
Он улыбнулся – и растворился в полумраке библиотеки, оставив её одну у окна с фиалкой, рисунком и стихами, которые сегодня почему-то не захотели гореть.
Катя сидела долго.
Стемнело, в зале зажгли свечи. Кто-то подошёл к роялю, и тихая, грустная мелодия поплыла между столиками.
Она не плакала. Она просто сидела и смотрела на фиалку.
Потом достала из рюкзака новый блокнот – чистый, ни разу не открытый – и аккуратно вклеила в него рисунок с двумя цветами.
И листок со стихами.
Неровно, криво, некрасиво.
Но это было её.
И оно не горело.
Глава 4. Три угла одного зала
Пол под его ногами вибрировал с частотой сорок герц.
Кирилл – он уже начал мысленно называть себя так, хотя в таверне не спрашивали имён – сидел за столиком у стойки и пытался понять, что это за звук. Не звук – ощущение. Ритмичная дрожь, уходящая от пяток в позвоночник, как азбука Морзе, которую он когда-то учил в радиокружке.
SOS.
Он усмехнулся и убрал руки со столешницы. Пол под ногами продолжал пульсировать, но теперь, когда он перестал вслушиваться, вибрация почти исчезла – растворилась в общем гуле зала, в треске камина, в далёком перезвоне бокалов.
Красный нос лежал на столе рядом с нетронутым стаканом чая.
Он не надевал его с того самого вечера, когда провалил выступление. Просто носил в кармане, грел пальцами, вынимал и рассматривал при свете – дома, в гримёрке, теперь здесь. Нос был старым, потёртым, с едва заметной трещинкой у основания. Его подарили ему двадцать три года назад, и с тех пор он ни разу не покупал новый.
Он взял нос в руку.
Резина была тёплой. Пальцы сами нащупали вмятины от зубов – свои собственные следы, оставленные в те времена, когда он ещё верил, что клоун может изменить мир.
– Не надейся, – сказал он тихо. – Мир не меняется.