Айрис Туманова – Смех, который не продается (страница 3)

Он должен был испугаться. Но почему-то не испугался. Вместо страха пришло странное, забытое чувство – любопытство.

Он толкнул дверь.

За ней было тепло.

И тихо.

И пахло не машинным маслом, а деревом, старой бумагой и чем-то ещё – сладковатым, уютным, забытым. Камин потрескивал в углу, отбрасывая пляшущие тени на лица людей, которые сидели за столиками, у стойки, в глубоких кожаных креслах.

Он стоял на пороге, сжимая в руке гаечный ключ. Тот самый, с которым работал три часа. Тёплый от долгого касания, с отполированными впадинами на рукоятке – следами его пальцев.

– Проектировщик стартовых комплексов?

Голос раздался откуда-то справа. Артём обернулся.

У двери стоял мужчина в безупречной ливрее, с ярко-красным цветком в петлице и улыбкой, в которой смешивались ирония и усталость.

– Откуда вы… – начал Артём.

– Шучу, – перебил Швейцар. – Вычислить нетрудно. Гаечный ключ, мозоль на среднем пальце, взгляд человека, который привык иметь дело с системами гораздо сложнее человеческого организма. И, – он кивнул на чертёж «Бурана-2», который Артём, сам не зная зачем, прихватил с собой, – это.

Артём посмотрел на свёрнутый в трубку ватман в своей руке.

– Я не знаю, зачем я это взял, – сказал он.

– Знаете, – спокойно ответил Швейцар. – Это единственное, что у вас осталось от масштаба. Остальное, как тот чайник, – не кипит.

Артём хотел возразить, но не нашёл слов.

– У нас тут как раз один агрегат забарахлил, – продолжал Швейцар, открывая дверь в зал. – Не бойтесь, это не ракета. Это кофеварка. Но принцип тот же.

Он шагнул внутрь.

Пол под ногами был тёплым. Не как бетонный пол гаража, не как кафель мастерской – а как старый, вытертый до блеска деревянный настил, который помнит тысячи шагов.

– Бармен нальёт вам воды, – донеслось уже из глубины зала. – Не чай. Воду. Чистую, холодную, для ясности ума.

Артём стоял, сжимая гаечный ключ.

В углу, в огромном мягком кресле, дремал пожилой человек в помятом цилиндре. Рядом на столике дымилась кружка – ложка торчала строго вертикально, как часовой на посту.

У камина, с вязанием в руках, сидела усталая женщина в кардигане. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и чуть заметно кивнула.

Бармен, молодой человек с лицом, которое невозможно запомнить, поставил на стойку стакан. Обычный стакан, тяжёлое стекло, вода с долькой – нет, не лимона. Что-то другое. Прозрачное, чуть мерцающее в полумраке.

Артём подошёл, взял стакан. Вода была холодной, но пальцы вдруг перестали дрожать.

– Как его зовут? – спросил он, глядя на стакан.

– Чайник? – Бармен чуть приподнял бровь. – У него нет имени. Но, кажется, он просто устал. Долго ждал, когда его починят не для того, чтобы греть воду, а чтобы понять: его не выбросили.

Артём сжал стакан.

Впервые за двадцать два года он не чувствовал себя лишним.

Глава 3. Тетрадь, которая не горит

Запах сырой бумаги она узнала бы из тысячи.

Это был запах обещания. Чистый лист, который ещё не испорчен неуклюжими строчками, не измят, не сожжён. Запах надежды – и страха. Потому что чистый лист можно заполнить чем угодно. Даже правдой.

Катя сидела на скамейке в парке уже час.

Дождь начинался как неуверенный, робкий – моросил, проверял, не прогонят ли. Но никто не прогонял. В парке в этот поздний осенний вечер не было ни души, только она, скамейка, фонарь с мигающей лампой и раскрытый блокнот на коленях.

Она писала быстро, почти не глядя на страницу. Слова выплёскивались наружу, как вода из переполненной чашки. Она не думала, не подбирала рифмы – просто выпускала то, что накопилось за день, за неделю, за год.

«Мама приходит с работы в одиннадцать.

Я уже сплю. Или делаю вид, что сплю.

Она не заходит в комнату – боится разбудить.

Я не открываю глаза – боюсь, что спросит:

"Как дела в школе?"

Я не знаю, как дела в школе.

Я знаю, что у фиалки на подоконнике завял третий лист.

Я поливала её вчера. И позавчера.

Может, она не хочет, чтобы её поливали.

Может, ей просто нужно, чтобы кто-то сидел рядом и молчал».

Она оторвала ручку от бумаги.

Прочитала написанное.

В носу защипало – то ли от холода, то ли от слов.

– Глупость, – сказала она вслух. – Какая глупость.

И рванула лист из блокнота.

Она делала это сотни раз. Тысячи. Ритуал, который начался два года назад, когда учительница литературы сказала: «Катя, у тебя неплохо получается, но стихи сейчас никому не нужны. Иди в математический кружок».

Она не пошла в математический кружок. Она купила новый блокнот и написала стихотворение о том, как пахнет мел в школьном классе.

А потом сожгла его.

Зажигалка была старой, ещё отцовской. Он оставил её на кухне, когда уходил, – «забыл». Мать не выбросила. Катя нашла её в ящике с ножами и вилками и забрала себе.

Щелчок. Шипение. Синий огонёк.

Бумага вспыхивала легко и быстро, сворачивалась в чёрный, хрупкий свиток, рассыпалась пеплом по асфальту. Ветер уносил остатки – и вместе с ними уходила боль. На час. На два. До следующего стихотворения.

Сегодня огонь не взял бумагу.

Она чиркнула зажигалкой раз, другой, третий. Пламя лизало край листа и тут же гасло, будто бумага была пропитана чем-то негорючим. Сыростью. Отчаянием. Усталостью.

– Да что ты, – прошептала Катя. – Гори.

Лист не горел. Только темнел по краям, сворачивался, но не вспыхивал.

Она сжала мокрый, обмякший комок в кулаке.

– Ну и не надо, – сказала она. – Никому это не нужно.

Слёзы пришли внезапно – не из жалости к себе, а из злости. На дождь, который не даёт сжечь. На бумагу, которая отказывается исчезать. На слова, которые всё равно никто не прочитает.

Она подняла глаза.

И увидела дверь.

Она была нарисована мелом на кирпичной стене старого дома в глубине парка. Катя могла поклясться, что минуту назад здесь ничего не было – только облупившаяся штукатурка и граффити, оставленные местными художниками.