Айрис Туманова – Смех, который не продается (страница 1)

Айрис Туманова

Смех, который не продается

Айрис Туманова

Смех, который не продаётся

Глава 1. Последний выход клоуна

Запах пыльных кулис он узнал бы с закрытыми глазами.

Это была сложная, многослойная смесь: старая древесина сцены, въевшаяся в поры; дешёвый грим, которым он пользовался двадцать лет назад, когда ещё верил, что красный нос – не маска, а ключ; прелые опилки, которые никто не менял с девяностых; и поверх всего – тонкий, едва уловимый шлейф дешёвого виски.

Он сидел в гримёрке уже час после закрытия. Зеркало напротив было равнодушно: оно показывало человека сорока лет с мешками под глазами и залысинами, которые не скрыть никаким париком. Грим он снял, но лицо всё равно казалось чужим.

Красный нос лежал на столике.

Просто лежал. Резиновый, потёртый, с внутренней стороны – следы от зубов. Его собственные следы, хотя он не помнил, когда в последний раз надевал его по-настоящему. Не для фото, не для встречи с фанатами, не для благотворительного аукциона – а чтобы выйти и рассмешить.

Он протянул руку.

Пальцы остановились в сантиметре от резины.

Не смог.

В зале сегодня было сорок три человека.

Он знал это точно, потому что пересчитал билеты. Сорок три человека заплатили деньги, чтобы услышать его шутки. Сорок три человека пришли в надежде забыть о своих проблемах на час-полтора.

Он не забыл о своих. И им, кажется, не помог.

Первая шутка – о политике – упала в тишину, как мёртвая птица. Вторая – о семейной жизни – вызвала один нервный смешок в четвёртом ряду. Женщина лет пятидесяти, которая, видимо, узнала себя. Третью он вообще не закончил: запнулся на середине фразы и долго смотрел на микрофон, пытаясь вспомнить, что с ним делать дальше.

Кто-то кашлянул. Кто-то завозился, собирая вещи.

К концу выступления в зале осталось тридцать семь человек.

Шесть ушли. Не демонстративно, не хлопая дверьми – просто тихо поднялись и выскользнули, как вода сквозь пальцы. Это было хуже, чем свист. Свист – это реакция. А равнодушие – приговор.

Сейчас в здании не было никого, кроме старого вахтёра на входе и его самого.

Вахтёр, дядя Толя, работал здесь с незапамятных времён. Он помнил ещё то время, когда в этом зале выступали настоящие звёзды – не стендаперы, а эстрадные артисты в блёстках и с оркестром. Дядя Толя никогда не смеялся над его шутками. Только качал головой и говорил: «Раньше, знаешь, клоуны были добрее».

«Я и есть клоун», – хотел ответить он.

Но не ответил. Потому что уже сам не знал, клоун он или просто человек, который разучился смеяться, но упрямо выходит на сцену каждую пятницу.

Он налил себе виски из початой бутылки, которую держал в гримёрке «для храбрости». Сделал глоток – жидкость обожгла горло, но внутри ничего не изменилось. Там, внутри, было пусто и тихо, как в зале после выступления.

Он посмотрел на красный нос.

Этот нос он купил двадцать три года назад в цирке-шапито, куда сбежал из дома, потому что ему было семнадцать и он ненавидел школу, отца, математику и весь мир. Кассирша, толстая цыганка с золотыми зубами, посмотрела на него и сказала: «Красивый мальчик, хочешь быть клоуном?» Он кивнул. Она протянула ему красный нос: «Дарю. Смеши людей – и будешь счастлив».

Двадцать три года он пытался быть счастливым.

Не получилось.

Он вышел на улицу в половине первого.

Ночь была холодной, осенней, с мелким противным дождём, который не мочит, а просто настойчиво напоминает о своём существовании. Он не стал вызывать такси – пошёл пешком, сунув руки в карманы старого кожаного пальто, которое давно требовало ремонта.

Красный нос он зажал в кулаке.

Почему не оставил в гримёрке? Непонятно. Просто не смог выбросить.

Дождь усиливался. Фонари горели вполнакала, и тени дрожали на мокром асфальте, как испуганные звери. Он шёл, глядя под ноги, считая трещины в плитке. Сорок три трещины – как зрители сегодня. Пять из них – глубокие, до самой земли. Как те, кто ушёл в середине выступления.

Зачем он вообще этим занимается?

Вопрос повис в воздухе и не требовал ответа. Потому что ответа не было.

Он свернул в переулок, надеясь сократить путь.

И замер.

Потому что переулка здесь не было.

Он знал этот район как свои пять пальцев: двадцать лет назад он снимал квартиру на соседней улице, и каждый вечер ходил в магазин за продуктами мимо этого места. Здесь всегда была глухая кирпичная стена с граффити – кажется, кто-то изобразил космонавта, но краска облупилась, и теперь это был просто разноцветный абстрактный узор.

Сейчас стена была на месте.

Но в ней появилась дверь.

Он протёр глаза. Дождь попадал на ресницы, искажал картинку. Дверь не исчезала.

Она была старой, деревянной, с потёртой латунной ручкой, отполированной тысячами прикосновений. Над дверью, едва заметно мерцая в темноте, вращалась спираль, обвивающая перо.

Он смотрел на неё, и что-то внутри – там, где было пусто и тихо – вдруг дрогнуло.

Спираль. Перо.

Он не знал, что это значит. Но его рука сама потянулась к ручке.

– Осторожнее, молодой человек.

Голос раздался откуда-то сбоку. Он обернулся.

У двери стоял мужчина в безупречной ливрее, с ярко-красным цветком в петлице и улыбкой, которая могла означать всё что угодно: от искреннего дружелюбия до хорошо отрепетированной насмешки.

– Это дверь, – сказал мужчина. – В неё входят. Но сначала нужно постучаться.

– Я… я не знал, что она здесь.

– Обычно её не замечают. – Швейцар (а это был, конечно, он) чуть склонил голову, разглядывая его с неподдельным, почти профессиональным интересом. – Те, кто замечает, либо счастливчики, либо… – он сделал паузу, – либо те, у кого внутри что-то треснуло достаточно, чтобы впустить свет.

Он сжал красный нос в кармане.

– Я не знаю, треснуло ли у меня, – сказал он тихо. – Я просто… сегодня было сорок три человека. Шестеро ушли. Я забыл текст на третьей шутке.

– А, – Швейцар кивнул так, будто услышал не жалобу, а точный медицинский диагноз. – Значит, трещина. Заходите.

Ручка повернулась с лёгким, мелодичным щелчком.

– У нас сегодня как раз вечер несостоявшихся триумфов, – добавил Швейцар, открывая дверь. – Цилиндр уже занял лучшее кресло, но вам, кажется, нужно что-то помягче.

Он перешагнул порог.

Внутри пахло деревом, старой бумагой, кофе и чем-то ещё – сладковатым, уютным, забытым. Камин тихо потрескивал в углу, отбрасывая тёплые блики на лица людей, которые сидели за столиками, у стойки, в глубоких кожаных креслах.

Никто не обернулся на его появление.

Никто не уставился.

Никто не оценивал.

Он стоял на пороге и чувствовал, как напряжение, которое он носил в плечах последние пять лет, медленно, неохотно, начинает отпускать.

Швейцар бесшумно возник рядом.

– Красный нос, – сказал он негромко. – Хороший. С историей. Такие не продаются в магазинах.