Айрис Туманова – Герань и бензин (страница 4)
Сеня остался один в толпе.
Где-то далеко, за шумом музыки, ему почудился запах – странный, нездешний. Пахло деревом, дымом, старым домом. И ещё чем-то, что он не мог определить. Это длилось секунду, потом исчезло.
Сеня помотал головой. Показалось.
Он допил виски залпом, поставил стакан на стойку и пошёл к выходу. На сегодня хватит.
В машине, прежде чем завести двигатель, он посмотрел на небо через лобовое стекло. Там, где-то высоко, мерцала одна-единственная звезда – или ему показалось.
– Дурак, – сказал он себе вслух. – Никому ты не нужен.
И завёл двигатель.
ГЛАВА 3
Герань и бензин
Утро субботы выдалось серым, но без дождя.
Анна Сергеевна поднялась затемно – в пять утра, когда даже кошки спали, только Черныш проводил её с подоконника долгим взглядом, но с места не сдвинулся. Она на цыпочках прошла на кухню, поставила чайник, достала из-под кровати старую сумку на колёсиках, которую Серёжа когда-то привёз из армии.
Сборы были привычными, почти ритуальными.
Сначала цветы. Герань – три самых пышных куста, в пластиковых горшках, пересаженных накануне. Фиалки – пять штук, синие и белые. Хризантемы – последние, мелкие, жёлтые. Алоэ она не брала – алоэ не продавала, оно было домашним доктором.
Потом книги. Она перебрала стопку, которую принесла Клавдия, выбрала штук пятнадцать. Тютчева положила сверху – может, кому приглянется. Довлатова – рядом. Детектив, справочник, ещё пару любовных романов в ярких обложках, от которых пахло пылью и чужой жизнью.
Всё это она аккуратно уложила в сумку, пристроила поверх старый плед, чтобы не помялось. Кошки собрались на кухне, молча смотрели, как она собирается. Даже Рыжик не хулиганил, сидел на табуретке, сложив лапы, и только хвостом подёргивал.
– Я скоро, – сказала им Анна Сергеевна. – Муся, ты за старшую. Рыжик, не дерись с Чернышом. Черныш, ты… ну, будь как есть.
Черныш дёрнул ухом – мол, понял, отстань.
Она оделась тепло: две кофты, сверху старый пуховик, который ещё Серёжа покупал, шапка вязаная, шарф до самых глаз. Варежки – те самые, которые она сама связала лет десять назад, уже заштопанные на пальцах. И покатила сумку к двери.
На пороге оглянулась. Кошки сидели в ряд: Муся на коврике, Рыжик на табуретке, Черныш снова на подоконнике. Смотрели.
– Храни вас Господь, – сказала Анна Сергеевна и вышла.
Рынок просыпался медленно.
Железные ряды, накрытые брезентом, тянулись вдоль заасфальтированной площадки. Торговцы разгружали коробки, перекликались, курили в сторонке. Пахло сыростью, капустой, мясом и чем-то ещё, неуловимым, рыночным.
Анна Сергеевна пришла за час до открытия, чтобы занять своё место – с краю, у прохода, где больше прохожих. Место было не самым удобным: ветер гулял, дождь задувал под навес, но её знали, не сгоняли, и она платила сторожу немного, чтобы придерживал.
Она разложила плед на складном столике, расставила цветы, книги сложила стопкой. Пристроила табличку, написанную от руки фломастером: «КНИГИ от 10 руб, ЦВЕТЫ от 100 руб». Села на раскладной стульчик, поправила шарф, сложила руки на коленях.
Рынок оживал. Люди шли, несли сумки, торговались, перекрикивались. Кто-то останавливался у её столика, листал книги, качал головой и шёл дальше. Кто-то спрашивал цветы, но, узнав цену, отказывался.
– Дорого, бабуль, – сказала молодая женщина с коляской, разглядывая герань.
– Так сама растила, – ответила Анна Сергеевна. – Вон, гляньте, какие листья сочные. Весь год цвести будет.
Женщина покачала головой и покатила коляску дальше.
Анна Сергеевна вздохнула, поправила шарф. Холод пробирался под пуховик, ноги в старых ботинках начинали зябнуть. Она пошевелила пальцами в варежках – двигаются, хорошо.
Мимо прошёл мужчина в кожаном пальто, бросил взгляд на книги, взял в руки Тютчева.
– О, старик, – сказал он, усмехнувшись. – А кто сейчас это читает?
– Кому надо, тот читает, – тихо ответила Анна Сергеевна.
Мужчина пожал плечами, положил книгу на место и ушёл.
К обеду продалось три книги – две на десять рублей и одна на двадцать. И один цветок, мелкую фиалку, купила девочка-подросток: «Бабушке на день рождения, она такие любит». Анна Сергеевна завернула фиалку в газету, взяла деньги – сто рублей – и спрятала их во внутренний карман, где лежал конверт с пенсией.
Сто тридцать рублей сверху. Хорошо.
Она достала из сумки бутерброд с хлебом и плавленым сыром, откусила маленький кусочек, запила чаем из термоса. Чай был уже тёплый, почти холодный, но пить можно.
Вдруг рядом с её столиком раздался оглушительный рёв двигателя, и всё вокруг заволокло выхлопными газами.
Сеня злился.
С самого утра всё шло не так. Сначала кофемашина сломалась – пришлось пить растворимый, от которого его мутило. Потом позвонил отец и напомнил про ужин с китайцами, добавив: «И приведи себя в порядок, а то смотреть на тебя стыдно». Потом выяснилось, что редкий сорт кофе, который он заказал из Италии, застрял на таможне, и единственное место в Москве, где его можно было купить, находилось на каком-то дурацком рынке на окраине.
Навигатор привёл его в лабиринт железных рядов, заставленных коробками и старыми машинами. Сеня выругался, выкрутил руль, объезжая лужу, и припарковался прямо у входа, перегородив полдороги. Плевать.
Он вышел из машины, брезгливо огляделся. Под ногами хлюпала какая-то жижа, пахло гнилой капустой и дешёвым табаком. Бабки в платках, мужики в телогрейках, грязь, нищета.
Сеня пошёл, стараясь не наступать в лужи. Белые кроссовки за триста евро мгновенно покрылись грязными брызгами. Он снова выругался.
И тут – задел ногой какой-то ящик.
Ящик покачнулся, упал, и из него с жалобным звоном посыпались глиняные горшки. Три, четыре – они разбивались о мокрый асфальт, и из каждого вываливался комок земли с корнями и ярко-розовыми цветами.
Сеня замер.
За ящиком, на складном стульчике, сидела старуха. Она смотрела на разбитые цветы, и в глазах у неё было столько боли, будто у неё самой что-то разбилось внутри.
– Твою мать, – выдохнул Сеня.
Бабка поднялась со стульчика, медленно, держась за поясницу. Подошла к разбитым горшкам, присела на корточки, начала собирать осколки.
– Простите, – сказал Сеня. – Я не специально. Я сейчас…
Он полез во внутренний карман, достал бумажник. Купюры там лежали толстой пачкой – он всегда носил с собой наличные, отец учил.
– Сколько? – спросил он, вытаскивая несколько тысячных. – Тысячи хватит? Пять?
Бабка не отвечала. Она собирала осколки, аккуратно, бережно, как будто это были не черепки, а что-то живое. На одном из них выступила кровь – порезалась.
– Да оставьте вы! – не выдержал Сеня. – Я же говорю – заплачу. Вот, держите.
Он протянул ей несколько купюр. Бабка подняла голову, посмотрела на него. Глаза у неё были светлые, выцветшие, но в них не было злости – только усталость и ещё что-то, отчего Сеня вдруг почувствовал себя маленьким и виноватым.
– Деньги – бумага, – тихо сказала она. – А цветы завяли. Ты не расстраивайся, сынок. Я новые посажу.
Она прижала к порезанному пальцу кусок газеты, остановить кровь. На валяющейся возле цветов странице книги Сеня успел прочитать: «Нам не дано предугадать…».
– Живые души, – сказала бабка, кивая на разбитые цветы. – Они же живые. Как их деньгами мерить?
Сеня стоял, не зная, что делать. Тысячные купюры в руке казались теперь липкими, грязными. Он сунул их обратно в карман, потом достал снова.
– Возьмите хоть на новые горшки, – сказал он, протягивая деньги.
Бабка покачала головой.
– Не надо, сынок. Иди с миром. Ишь, замёрз весь, нос красный. Иди, иди.
Она отвернулась и продолжила собирать осколки.
Сеня постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл прочь. Про кофе он забыл. Про всё забыл. В голове крутились её слова: «живые души», «не расстраивайся», «деньги – бумага».
Он сел в машину, долго сидел, глядя перед собой. Потом завёл двигатель и уехал.
Весь оставшийся день лицо этой бабки стояло у него перед глазами. И руки её, узловатые, в пятнах, собирающие осколки. И кровь на газете. И цветы, ярко-розовые, на сером асфальте.