Айрис Туманова – Герань и бензин (страница 5)

Он пытался заглушить это виски, но виски не помогал. Пытался девушками, но они были пустыми, как те самые горшки. Пытался просто лежать и смотреть в потолок – но перед глазами всё стояла она.

«Живые души».

– Идиотка старая, – сказал он вслух в пустой квартире. – Святая дура.

Но почему-то именно эти слова – «святая дура» – прозвучали как самое страшное оскорбление самому себе.

ГЛАВА 4

Капуста и икра

Дома пахло щами.

Анна Сергеевна разулась у порога, повесила пуховик на гвоздик, пристроила сумку в угол. Кошки уже крутились под ногами, выписывая голодные круги: Муся – с достоинством, Рыжик – с нахальством, Черныш – по периметру, делая вид, что он тут вообще случайно.

– Сейчас, сейчас, ироды, – сказала она, проходя на кухню.

Палец под бинтом саднил. Она размотала газету, посмотрела: кровь остановилась, но порез был глубокий, края разошлись. Надо бы йодом прижечь, да йод в ванной, а идти лень. Она приложила свежий кусочек бинта, замотала поплотнее – и ладно. Заживёт.

Первым делом – кошки. Анна Сергеевна открыла банку с кормом, и в ту же секунду Рыжик оказался у миски, будто телепортировался. Муся подошла степенно, села рядом, ждала, пока положат. Черныш застыл в дверях, следил настороженно.

– На, рыжий, подавись. Мусе – побольше, ты у нас умница. А ты, Черныш, иди сюда, не бойся, никого нет.

Черныш не пошёл. Он вообще последнее время сторонился, шипел на Рыжика, а на Анну Сергеевну смотрел с подозрением. Стареет, наверное, или просто характер такой – кошачья душа тёмная.

Она поставила ему миску отдельно, в угол, где он любил есть в одиночестве. Черныш подошёл, понюхал, покосился на неё жёлтым глазом и принялся есть, то и дело поглядывая, не подкрадывается ли кто.

Анна Сергеевна села на табуретку, посмотрела на свои руки. Руки были старые – в пигментных пятнах, с узловатыми венами, с обломанными ногтями. Она пошевелила пальцами – слушаются. Значит, жить можно.

Завтра снова на рынок. Завтра воскресенье, народу должно быть больше. Надо взять те книги, что сегодня не продались, и ещё пару горшков с геранью – эту, самую пышную, жалко, но деньги нужны.

Она вздохнула и пошла к стопке книг, оставшихся после рынка. Тютчев, Довлатов, детектив – все вернулись с ней. Люди нынче не читают, всё больше в телефонах сидят. А книги жалко, они же живые, в каждой – чья-то душа.

Она перебирала их, гладила корешки, вдыхала запах старой бумаги. В детективе кто-то оставил закладку – старый трамвайный билет, пожелтевший, с надписью карандашом: «Купить молоко». Анна Сергеевна улыбнулась, погладила билет пальцем. Кто-то читал, отвлёкся, записал, что надо купить, и забыл. А билет остался. И теперь она держит его в руках, и через этот клочок бумаги чувствует того, давно ушедшего человека.

– Господи, – прошептала она, – как же вы все там? Живы ли?

Мысли свернули не туда. Она тряхнула головой, сложила книги аккуратной стопкой на тумбочку. Завтра решим.

На кухне закипел чайник. Анна Сергеевна налила себе чаю, села к столу. Щи ещё со вчера стояли в кастрюльке, она налила полтарелки, отломила хлеба. Ела медленно, смакуя. Хорошие щи, наваристые, капуста мягкая, картошка разварилась. Серёжа любил такие.

Кошки, наевшись, разбрелись кто куда. Рыжик улёгся на подоконник, прямо на газету, и щурился на закат. Муся запрыгнула на колени, заурчала. Черныш ушёл в комнату, залез под кровать – отсыпаться.

Анна Сергеевна сидела, пила чай, гладила Мусю, и в голове медленно прокручивалось сегодняшнее. Мальчик тот, с пустыми глазами. Деньги кидал, а сам не знал, зачем. Может, он и не виноват, что такой – жизнь научила. Может, у него никого нет, как у неё. Только деньги и есть.

– Господи, – прошептала она, – помоги ему. Хоть чуть-чуть. Хоть глазком дай увидеть, что не в деньгах счастье.

Муся урчала, щи остывали, за окном темнело. Обычный вечер обычной старой женщины в обычной маленькой квартире.

Ничего особенного.

Кроме того, что где-то на другом конце города, в ресторане с белыми скатертями и хрустальными люстрами, тот самый мальчик сидел над тарелкой с чёрной икрой и не мог проглотить ни куска.

– Вы не голодны, Арсений Павлович? – официант склонился над столом, улыбаясь профессиональной улыбкой.

– Нет, – ответил Сеня. – Всё нормально.

Официант кивнул и исчез, беззвучно, как тень.

Сеня смотрел на тарелку. Чёрная икра, золотая ложка, тонкие блинчики, сметана в серебряной розетке – всё, как любит отец. Ровно то, что нужно, чтобы показать статус.

Ему было тошно.

Он попробовал – икра таяла на языке, оставляя солоноватый привкус моря, но внутри ничего не отзывалось. Он отложил ложку, отпил минералки.

Перед глазами стояло другое: разбитые горшки на мокром асфальте, старуха в вязаной шапке, кровь на газете. И слова: «Живые души. Как их деньгами мерить?»

– Чёрт, – сказал он вслух.

Рядом за соседним столиком кто-то обернулся. Сеня сделал вид, что смотрит в телефон.

Телефон завибрировал – отец. Он сбросил. Через минуту эсэмэска: «Ты где? Я жду отчёт по учёбе. Завтра перезвони».

Сеня усмехнулся. Отчёт по учёбе. Отец до сих пор не понял, что он уже полгода как не появлялся в Лондоне, или делал вид, что не понимает, лишь бы формальность соблюсти.

Он положил телефон на стол и снова уставился в икру. Вдруг ему показалось, что от неё пахнет… капустой? Он принюхался – нет, конечно, это невозможно. Но запах стоял в носу, навязчивый, домашний, капустный.

Щи, – подумал он. – У неё, наверное, щи были. В кастрюльке старой.

Он зажмурился, потряс головой. Что за чушь лезет?

Но образ не уходил. Старуха с узловатыми руками, собирающая осколки. И взгляд её – усталый, но не злой. И слова: «Не расстраивайся, сынок».

– Официант, – позвал Сеня. – Уберите. И счёт.

– Но вы же ничего не ели…

– Уберите, я сказал.

Он расплатился, вышел на улицу. Вечерняя Москва гудела, светилась огнями, пахла бензином и мокрым асфальтом. Сеня стоял у входа в ресторан, смотрел на проезжающие машины, и вдруг понял, что не хочет домой.

Домой – это в пустоту. В хром и стекло. В тишину, которую нарушает только гул кондиционера.

Он сел в машину, завёл двигатель, но не поехал. Сидел, сжимая руль, и думал.

О чём? Он и сам не знал. Просто думал.

Телефон зазвонил снова. Отец.

Сеня ответил.

– Да.

– Ты где? – голос отца был раздражённым. – Я звонил, ты не брал.

– В ресторане был.

– Один?

– Один.

Пауза. Отец явно считал до трёх.

– Арсений, – сказал он наконец, – завтра ужин с китайцами. Не подведи. Надень костюм, будь вежлив. Они важные партнёры.

– А если я не хочу?

– Что значит – не хочешь? – голос стал жёстче. – Ты вообще когда-нибудь хочешь то, что надо?

– А ты когда-нибудь спрашивал, чего хочу я?

– Ты хочешь жить, как живёшь? – отец почти кричал. – На мои деньги, в моей квартире, на моей машине? Хочешь? Тогда делай, что говорят.

Сеня молчал. В груди закипало что-то горячее, злое, он чувствовал, как сжимаются кулаки на руле.

– Я не твоя собственность, – сказал он сквозь зубы.

– А кто ты? – отец усмехнулся. – Скажи мне, кто ты без моих денег?