Айрис Туманова – Герань и бензин (страница 6)
– Никто, – ответил Сеня. – Я никто. И ты сделал меня никем.
Он нажал отбой и выключил телефон.
В машине стало тихо. Только двигатель урчал ровно, тепло, и вдруг Сеня вспомнил, что дядя Петя говорил: «Машина – она живая. С ней разговаривать надо».
– Заткнись, – сказал он машине. И сам не понял, кому – дяде Пете или себе.
Он всё-таки поехал домой. Въехал в подземный паркинг, поднялся на лифте, вошёл в квартиру. Холодный свет включился сам, когда он переступил порог. Умный дом.
Сеня прошёл в гостиную, сел на диван. Посмотрел на стены, на картину, купленную за бешеные деньги на аукционе, – она ничего не значила, просто висела. На книжный шкаф, где стояли дорогие издания в кожаных переплётах, которые он никогда не открывал.
Ему вдруг захотелось простого. Деревянного стола. Чашки с отбитой ручкой. Кошки, которая запрыгнет на колени и заурчит.
– Дурак, – сказал он вслух. – Чего тебе не хватает?
Но ответа не было.
Анна Сергеевна легла рано.
Кошки уже расселись по местам: Муся на кровати, Рыжик на кресле, Черныш под кроватью. Она надела ночную рубашку, ту самую, ситцевую, с цветочками, которую носила уже лет двадцать, и забралась под одеяло.
Рядом на тумбочке лежал томик Тютчева. Она взяла его, открыла наугад. Те же строки:
Она перечитала их несколько раз. Слова были простые, понятные, и в них было что-то успокаивающее. Будто кто-то большой и добрый гладит по голове и говорит: «Всё правильно, всё так, как надо».
– Благодать, – прошептала она. – Хорошее слово.
Она положила книгу на грудь, закрыла глаза. Муся придвинулась ближе, заурчала. За окном шуршал дождь. Где-то далеко проехала машина.
Анна Сергеевна думала о завтрашнем дне. О том, что надо встать затемно, что на рынке будет холодно, что хорошо бы продать хоть что-то. О том, что корм кончается, а денег осталось в обрез.
Но эти мысли были привычными, они не тревожили, они просто были – как дыхание, как биение сердца.
И ещё она думала о том мальчике. О его пустых глазах. О том, как он совал ей деньги, не понимая, что они не главное.
– Господи, – прошептала она в темноту, – сохрани его. Пусть найдёт, чего ищет.
Она не знала, что он ищет. Но почему-то была уверена – он ищет.
Книга на груди чуть заметно поднималась и опускалась от дыхания. Муся урчала. Рыжик во сне дёргал лапой – наверное, ловил мышей. Черныш из-под кровати следил за её дыханием жёлтыми глазами.
Анна Сергеевна засыпала, и последней мыслью было: «А ведь хорошо. Хорошо, что есть кошки. Хорошо, что есть книги. Хорошо, что есть завтрашний день».
Она не знала, что завтрашний день принесёт ей встречу, которая изменит всё. Но Таверна уже знала.
В углу кухни мерцание стало чуть ярче, чуть теплее. Оно пульсировало в такт дыханию спящей женщины, и в этом пульсе было обещание.
Скоро.
Скоро дверь откроется.
ГЛАВА 5
Анна Сергеевна
Она проснулась оттого, что сердце колотилось слишком громко.
В комнате было темно – только бледный квадрат от уличного фонаря дрожал на потолке, и в этом дрожащем свете тени казались живыми, шевелились по углам. Анна Сергеевна приподнялась на локте, прислушалась.
Тишина.
Муся спала рядом, тёплая, урчащая во сне. Рыжик свернулся калачиком в ногах. Черныша не было видно – наверное, ушёл на кухню, сторожить ночь.
Анна Сергеевна легла обратно, закрыла глаза. Но сон не шёл. Мысли ворочались, как тяжёлые камни, – о завтрашнем дне, о деньгах, о корме, о том, что скоро зима, а ботинки старые, подошва прохудилась. И о том мальчике, с пустыми глазами. Почему-то он не выходил из головы.
Она повернулась на другой бок, натянула одеяло до подбородка. Муся недовольно дёрнула ухом, но с места не сдвинулась.
И вдруг – сквозь закрытые веки – она увидела свет.
Не резкий, не яркий, а мягкий, тёплый, какой-то… домашний, что ли. Анна Сергеевна открыла глаза и замерла.
В углу кухни, там, где висело полотенце и стояла кастрюля с цветком, мерцало.
Это было похоже на светлячка, которого она видела в детстве, в деревне, – только больше, ровнее. Свет пульсировал медленно, в ритме сердца, и от него шло тепло – настоящее, живое тепло.
Анна Сергеевна села на кровати. Сердце заколотилось ещё громче.
– Муся, – прошептала она, – ты видишь?
Муся открыла глаза, посмотрела на мерцающий угол долгим жёлтым взглядом, потом перевела его на хозяйку. И в этом взгляде было что-то странное – будто кошка знала то, чего не знала Анна Сергеевна.
– Господи, – прошептала Анна Сергеевна, – что же это?
Свет не исчезал. Он становился чуть ярче, чуть теплее, и в нём угадывались очертания – не то двери, не то окна, не то просто проёма в никуда.
Анна Сергеевна опустила ноги с кровати, нащупала тапки. Встала. Муся спрыгнула следом, пошла рядом, тесно прижимаясь к ногам.
Она прошла в комнату, где на серванте стояла фотография Серёжи. В темноте стекло отсвечивало, но она видела его лицо – молодое, живое, улыбающееся. Её мальчик.
Руки сами потянулись к ящику, где лежали свечи – церковные, тонкие, купленные когда-то на Крещение. Она достала одну, чиркнула спичкой. Пламя дрогнуло, заметалось, потом выровнялось, осветило лицо на фотографии.
– Серёженька, – прошептала Анна Сергеевна, и голос её дрогнул. – Сынок… мне так страшно.
Она прижала фотографию к груди. Стекло было гладким, прохладным, и через него – или ей казалось? – она чувствовала тепло его рук, тех самых, маленьких, которые когда-то обнимали её за шею и шептали: «Мамочка, я тебя люблю».
– Я не знаю, что там, – продолжала она шёпотом, глядя на мерцающий угол. – Но если ты там… если ты видишь… проводи меня. Не оставляй одну.
Свеча в руке дрожала, воск капал на пол, застывал белыми слезинками. Запах воска смешивался с запахом валерианы, которой она капала кошкам, и от этого кружилась голова, или, может, не от этого.
Она поставила свечу на сервант, рядом с фотографией. Пламя отражалось в стекле, и казалось, что Серёжа ей подмигивает – живой, настоящий, здесь.
Анна Сергеевна глубоко вздохнула, перекрестилась.
– Господи, благослови.
И пошла на кухню.
Муся шла рядом, не отставала. Рыжик, проснувшись, спрыгнул с кровати и потрусил следом. Даже Черныш вылез из-под кровати и замер в дверях, глядя жёлтыми глазами.
Свет в углу стал ярче. Теперь уже точно можно было разглядеть – это был проём. Дверной проём, которого раньше здесь не было. И за ним – не стена соседней квартиры, а что-то другое. Светлое. Тёплое. Живое.
Пахло оттуда деревом и дымом, и ещё чем-то забытым, детским – молоком, кажется, или свежим хлебом.
Анна Сергеевна подошла ближе. Проём пульсировал, дышал, и в этом дыхании был ритм – ровный, спокойный, как у спящего человека.
Она протянула руку. Пальцы коснулись… воздуха. Но воздух был плотным, тёплым, почти осязаемым. Он обтекал руку, ласкал кожу, звал.
– Кто там? – спросила она тихо.
Ответа не было. Но было приглашение – без слов, без звуков, просто чувство, что там её ждут.