Айрис Туманова – Герань и бензин (страница 1)
Айрис Туманова
Герань и бензин
Айрис Туманова
ТАВЕРНА МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ
ГЕРАНЬ И БЕНЗИН
ГЛАВА 1
Герань на подоконнике
Анна Сергеевна проснулась от того, что кто-то дышал ей прямо в ухо.
Она не открыла глаза – только улыбнулась и пошевелила пальцами, нащупывая тёплый пушистый бок. Муся, старшая, мудрая, с белым пятном на груди, урчала так низко, что вибрация отдавалась где-то в груди, там, где по ночам иногда покалывало.
– С добрым утром, красавица, – прошептала Анна Сергеевна, и Муся лизнула её в подбородок шершавым, как наждак, языком.
За окном было серо. Октябрь кончался, и утро не спешило просыпаться вместе с ней – висело за стеклом мокрой тряпкой, размазывало по небу грязные облака. Батареи ещё не включили, и в комнате стоял тот особый предзимний холод, когда даже под двумя одеялами не сразу решишься высунуть нос наружу.
Но надо было вставать.
Анна Сергеевна села, нащупала ногами тапки (левая, как всегда, уползла под кровать, и Муся, конечно, не виновата, хотя точно знала, куда её закатывать). Черныш, диковатый, с подпалинами над глазами, уже сидел на подоконнике и смотрел на неё с таким видом, будто она опаздывала на важнейшее совещание.
– Иду, иду, – сказала она Чернышу, но тот только дёрнул ухом и отвернулся к окну. Он всегда так делал, когда был недоволен. А недоволен он был всегда, если дело касалось еды.
Рыжика видно не было. Наверное, уже учуял, что в холодильнике остался вчерашний суп, и теперь сидел в засаде где-нибудь под столом, готовый к молниеносной атаке на миску.
Анна Сергеевна накинула халат – тот самый, синий в цветочек, заштопанный на локтях, но чистый, выглаженный ещё в воскресенье, – и прошаркала на кухню. Пол скрипнул под ногами привычно, в двух местах: у порога и у стола. Она знала эти скрипы сорок лет, с тех пор как въехала сюда с Серёженькой, ещё маленьким, и полы тогда были новыми, и всё было новым, и жизнь была длинной-длинной…
Мысли свернули куда-то не туда. Анна Сергеевна тряхнула головой и включила чайник. Старый, со сбившимся носиком, он зашумел, заворчал, как живой, и пар повалил густой, тёплый.
Кошки собрались у мисок в священном безмолвии. Даже Рыжик вылез из-под стола и теперь сидел с невинным видом, будто и не он пять минут назад пытался стащить со стола хлеб.
– Сейчас, сейчас, ироды, – ласково сказала Анна Сергеевна, открывая шкафчик, где стояла банка с дешёвым кормом. – Муся, не толкайся. Черныш, отойди, всё достанется. Рыжик, если ты опять полезешь в Мусину миску…
Она разложила корм по трём мискам, добавила каждому немного тёплой воды (Муся любила с водой, Рыжик – без, Черныш – лишь бы быстро), и кухня наполнилась чавканьем и мурлыканьем.
Сама Анна Сергеевна налила себе чай. Кружка была старая, с отбитой ручкой (когда-то Серёжа принёс из школы, самодельная, на уроке труда, глазурь легла неровно, но надпись «Маме» читалась до сих пор). Заварка – мята, своя, с подоконника. Хлеб – половинка булки, аккуратно отрезана, чтобы хватило на утро и на вечер.
Она села к столу, обхватила кружку ладонями. Тепло разливалось по пальцам, по запястьям, поднималось выше. Муся, покончив с едой, запрыгнула на колени, свернулась клубком, заурчала. Анна Сергеевна гладила её одной рукой, другой держала кружку, и в этом простом движении было столько привычного уюта, что казалось – ничего другого и не надо.
За окном зашумела машина, потом стихла. Кто-то хлопнул дверью подъезда. Начался день.
Она допила чай, аккуратно сполоснула кружку, поставила на сушилку. Потом подошла к подоконнику.
Герань стояла первой. Большой куст в старом глиняном горшке, цветы – ярко-розовые, как конфеты «Барбарис», пахли резко, густо, почти навязчиво. Эту герань ей когда-то дала Клавдия, лет десять назад, отростком. «Держи, – сказала, – у меня разрослась, девать некуда». И герань прижилась, разрослась, цвела почти круглый год, и каждый раз, глядя на неё, Анна Сергеевна вспоминала Клавдию – так и остались они соседками, дружили, хотя и дружба такая – старость, когда просто зайти чаю попить, когда молчать вместе легче, чем говорить.
Рядом с геранью – алоэ. Толстые, колючие листья, в каждом – сок, который спасал от порезов, ожогов, ушибов. Это алоэ было ещё от тётки, той самой, что вырастила её без ласки, но с жёсткой дисциплиной. Тётка умерла двадцать лет назад, а алоэ жил. И когда Анна Сергеевна мазала соком порезанный палец, ей казалось, что тётка всё ещё где-то рядом, ворчит: «Не суй руки куда не надо».
Фиалки стояли на отдельной полочке, прибитой Серёжей ещё в школе. Синие, лиловые, белые – они цвели тихо, скромно, не требуя много света. Эти фиалки она брала на рынке, у одной женщины, которая потом перестала приходить, и фиалки остались ей памятью о той, с кем они и знакомы-то не были, а всё равно жалко.
Хризантемы – мелкие, жёлтые, в пластмассовом горшке – купила сама неделю назад, когда ходила за молоком.
Анна Сергеевна полила каждого по чуть-чуть, приговаривая:
– Тебе, матушка, водички. И тебе, красавица. А ты, фиалочка, не балуй, земля ещё мокрая.
Кошки смотрели на этот ритуал с ленивым интересом. Только Рыжик попытался сунуть нос в горшок с геранью и тут же чихнул, отскочил, обиженный.
– А не лезь, – сказала Анна Сергеевна. – Не твоё.
В дверь позвонили. Коротко, два раза. Клавдия.
Анна Сергеевна пошла открывать, на ходу поправляя халат. Кошки встрепенулись: Клавдия иногда приносила что-нибудь вкусное.
На пороге стояла соседка – маленькая, сухонькая, в берете, сдвинутом набок, и в руках – стопка книг, перевязанная бечёвкой.
– Принимай, – сказала Клавдия, переступая порог. – Опять списывают. Я уж сколько говорила: ну куда вы их? А они: формат не тот, формат. Тьфу.
Она сгрузила книги на табуретку, сняла берет, пригладила седые волосы. Пахло от неё библиотекой – старой бумагой, пылью, немножко духами «Красная Москва», которыми она сбрызгивала платок.
– Чаю? – спросила Анна Сергеевна.
– А давай. В ногах правды нет.
Они сели на кухне. Чайник снова зашумел. Кошки, поняв, что съестного пока не предвидится, разбрелись по углам. Только Муся осталась под столом, положив голову на лапы, и смотрела куда-то в пространство мудрыми жёлтыми глазами.
– Ну, рассказывай, – сказала Анна Сергеевна, разливая чай. – Что там у вас?
– Да что у нас… – Клавдия отхлебнула, поморщилась – горячо. – Завгар наш, Петрович, уволился. Говорит, пенсии хватит. А я ему: какая пенсия, ты ж ещё мужик, куда ты на пенсию? А он: буду внуков нянчить. Внуки у него в другом городе, кого он нянчить будет?
Она махнула рукой, отпила ещё.
– Книжки-то глянь. Я там отобрала, какие получше. Тютчева списали, вот, держи.
Анна Сергеевна потянулась к стопке, развязала бечёвку. Сверху лежал томик в твёрдом переплёте, потёртый, с пожелтевшими страницами. «Ф.И. Тютчев. Стихотворения». Она открыла наугад, пробежала глазами:
Строчки поплыли перед глазами. Анна Сергеевна моргнула, перевела взгляд на окно. За стеклом моросил дождь, по подоконнику стекали капли, и герань тянула к ним свои листья, будто пила.
– Хорошие стихи, – сказала она тихо.
– Чего? – Клавдия не расслышала.
– Стихи, говорю, хорошие. Тютчев.
– А, ну да. Ты глянь, там ещё Довлатова есть, только рваный немного, но читать можно. Я подклеила скотчем.
Они помолчали. Чай остывал. Где-то в подъезде хлопнула дверь, загудел лифт.
– Клав, а как ты думаешь, – вдруг спросила Анна Сергеевна, не глядя на подругу, – зачем мы живём?
Клавдия поперхнулась, закашлялась, промокнула губы платком.
– Ты чего это, Ань? С утра философия? Живём – и живём. Кошкам вон корм нужен, цветы полить, книжки почитать. Делов-то.
– А если… ну, если никому не нужна? – Анна Сергеевна всё не поднимала глаз, водила пальцем по обложке, по потёртому золотому тиснению.
Клавдия посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула, отставила кружку.
– Слушай сюда. У тебя кошки. Ты им нужна? Нужна. У тебя цветы на подоконнике. Ты им нужна? Нужна. У меня вот ты есть, книжки приношу, чай пьём. Значит, кому-то да нужна. А философию эту брось. От неё только голова болит.
Анна Сергеевна подняла глаза, улыбнулась виновато.
– Да я так, просто… Ночь не спала, вот и лезет всякое.
– Не спится – ты валерианки капни. Или кошку погладь. Вон Мусю возьми, она у тебя умная, сразу полегчает.