Айрина Лис – Здрасьте, я ваша тёща из Бездны (страница 3)

Осознание нового мира началось, как всегда у меня начинается любое важное дело, с инвентаризации окружающей действительности. Я сидела, выпрямив спину, пытаясь восстановить дыхание и чувство реальности. Реальность, надо сказать, восстанавливаться не спешила и всячески саботировала процесс.

Вокруг простиралось нечто. Это «нечто» было средним между декорациями к опере про лешего, заросшим дачным участком ядерного физика, который перестал за ним следить с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, и иллюстрацией к учебнику ботаники, написанному особо циничным сюрреалистом. Лес. Нет, не лес. Лес — это то, что за околицей Верхних Луж, где берёзки, сосенки, грибники по выходным. Это же был Лес с большой буквы, Сумеречный Прайд Растительности, от одного вида которого мой внутренний садовод забился в истерике.

Стволы деревьев — если это были деревья — напоминали скрученные от невыносимой боли позвоночники. Они изгибались, перекручивались, завязывались в узлы, словно кто-то пытался завязать галстук и потерпел сокрушительное фиаско. Кора их была не коричневой, а тёмно-серой, с вкраплениями багрового, будто изнутри сочилась какая-то тёмная, маслянистая жидкость. От стволов исходило слабое, утробное гудение, которое я не столько слышала ушами, сколько ощущала фибрами души. Ощущение было такое, словно я стою в машинном отделении какого-то гигантского, больного организма.

Почва подо мной была вовсе не почвой, а толстым, пружинистым слоем мха. Мох был повсюду. Он облеплял корни, свисал с ветвей, полз по стволам. Он менял цвет, переливаясь от ядовито-зелёного до глубокого, почти чёрного изумрудного. В его глубине что-то постоянно шуршало и попискивало, и я решила пока не выяснять, что именно. С меня на сегодня хватило сюрпризов.

Воздух... Воздух был отдельным действующим лицом. Густой, влажный, как кисель, который перестоял в холодильнике. Он пах прелыми листьями, мокрой землёй, чем-то сладковато-гнилостным, как старая ваза с фруктами, забытая за диваном. И ещё в нём чувствовался чей-то недоброе, пристальное внимание. Запах присутствия. Аромат того, что тебя разглядывают, как особо глупого жука под лупой.

С ветвей, растущих прямо из этих перекрученных стволов-позвоночников, свисали лианы. Они шевелились. Без ветра. Медленно, плавно, словно водоросли в толще тёмной воды, они перебирали воздух. Я на секунду представила, что они ищут. Забытые кем-то очки? Потерянную пульту от телевизора? Или, что более вероятно, мою тёплую, полную административного гнева, плоть? Это «или» мне решительно не нравилось. Одна лиана, потолще и понаглее, скользнула в мою сторону. Я проводила её таким взглядом, что она, кажется, передумала и медленно, с достоинством оскорблённой гюрзы, уползла обратно вверх.

Я сделала глубокий вдох (пахнет — не продохнуть!) и заставила свой мозг переключиться из режима «Паническая рефлексия» в режим «Анализ и Составление Плана Действий». Это было непросто. Мозг, привыкший к чётким вводным, сейчас напоминал зависший компьютер. Где я? Ответ: неизвестно. Что произошло? Ответ: портал. Портал, который искал «Высший Ужас» и нашёл меня, администратора, разгневанного кражей трёх казённых рулонов туалетной бумаги. Это было обидно. До слёз. Меня, ответственную, блюдущую порядок и чистоту, спутали с каким-то монстром. Ктулку недоделанным.

— Та-а-ак, — произнесла я вслух, и звук собственного голоса в этой густой тишине подействовал на меня успокаивающе. Голос был твёрдый, с той самой стальной ноткой, которой я усмиряла буйных пациентов и распекала опоздавших санитарок. — Светлана Викторовна, без паники. Сначала инвентаризация. Что у нас есть?

Я провела ревизию себя. Халат медицинский, хлопок, карманы на молнии — на месте. Кофта под ним, тёплая, серая, с высоким горлом — на месте. Брюки классические, чёрные, со стрелками — на месте, хоть и изрядно помятые. Туфли, лодочки на низком каблуке — на месте, левая пятка немного ноет, кажется, мозоль. Кольца — на пальцах. Серьги — в ушах. Авоська — спуталась с остатками стула, но уцелела. Ведомость — в руках. Уже неплохо. Жива, относительно здорова, с документами.

— Имущество: одна единица, — пробормотала я себе под нос, записывая мысленно в воображаемый гроссбух. — Бумага ценной ведомости, одна штука, состояние неудовлетворительное. Стул офисный, одна штука, состояние — не подлежит восстановлению. Настроение — ниже плинтуса. Уровень раздражения — за гранью шкалы.

Я как раз обдумывала, не внести ли в опись также «один наглый, бессовестный портал, притворившийся неисправностью древнего компьютера», когда мои инвентаризационные размышления были прерваны самым бесцеремонным образом. Из зарослей гигантского, пульсирующего какими-то фиолетовыми прожилками папоротника, выкатилось Нечто.

Сначала я подумала, что это просто оживший кусок коряги. Мало ли, какие в этом лесу порядки? Может, тут всё поголовно ходячее и кусачее? Но когда «коряга» приблизилась, виляя корнями, словно щенок, который нашкодил и теперь пытается выглядеть милым, я разглядела детали. Это был пень. Самый настоящий, взаправдашний пень, высотой мне примерно по колено. Кора его была морщинистой, старой, с глубокими трещинами, из которых сочилась какая-то тёмная, пахучая смола. Но самым поразительным были глаза. Два маленьких, тлеющих, красно-оранжевых огонька, которые прятались в самой сердцевине пня и смотрели на меня с выражением крайней, почти детской вредности.

Пень издал звук. Это было нечто среднее между кашлем раздражённого мопса, скрипом несмазанной телеги и ворчанием старого, больного на всё подряд, соседа по даче. Звук был полон такого недовольства миром вообще и моим появлением в частности, что я бы даже прониклась уважением к его последовательности, если бы в следующую секунду этот пень не укусил меня за лодыжку.

Укус был не сильным, скорее, демонстративным. Маленькие, острые, как щепки, зубы (да-да, у этого морщинистого обрубка оказались зубы!) цапнули мою левую ногу чуть выше щиколотки и тут же отпустили. Но сам факт! Этот кусок перегноя, это недоразумение растительного мира, эта моховая плюшка осмелилась укусить меня. Меня, старшего администратора Светлану Викторовну Забубённую, перед которой трепетал весь коллектив клиники «Нежный Штиль»!

Внутри меня пробудился Спящий Администратор. Тот самый, кто заставлял санитарок трястись от одного моего взгляда. Тот самый, кто мог распечь главного врача за просроченные реактивы. Тот самый, кто замораживал взглядом менеджеров по продажам медицинского оборудования. Я не вскочила на ноги. Я не закричала. Я осталась сидеть на влажном мху, но мой взгляд, мой отточенный годами административной практики взгляд, медленно, словно дуло танковой пушки, навёлся на наглого пня.

— Ты что себе позволяешь? — мой голос не повысился ни на децибел. Наоборот, он стал тише, спокойнее, обрёл ту бархатную, вкрадчивую интонацию, которая на совещаниях была предвестником самых страшных кадровых решений. — Ты что себе позволяешь, плюшка моховая?

Пень перестал вилять корнями. Красные огоньки его глаз на мгновение потускнели, а потом вспыхнули с новой силой. Он явно не ожидал такой реакции. Обычно, наверное, его жертвы визжали, убегали или замирали в ужасе. Но я — не «обычно». Я — администратор, и вся моя жизнь — это бесконечная битва с хаосом в любых его проявлениях. Кусучий пень — это лишь новая, хоть и весьма необычная, форма того же самого беспорядка, с которым я борюсь пятнадцать лет.

— Сидеть! — скомандовала я, вложив в это короткое слово всю свою обиду на украденную туалетную бумагу, все невысказанные претензии к нерадивым сотрудникам и всё раздражение от того, что мой день пошёл наперекосяк.

Пень издал новый звук, на этот раз похожий на недоверчивый, наглый скрип ржавых петель на воротах, которые не открывали лет двадцать. Он явно расценил мою команду как блеф. А затем, словно проверяя границы дозволенного, он подкатился чуть ближе и, изловчившись, куснул меня снова. Теперь уже за правую ногу. Симметрично, гад.

Вот тут моё терпение лопнуло. Это была уже не просто наглость, это была систематическая дерзость, рецидив хамства на почве полной безнаказанности. Я огляделась в поисках «орудия воспитания». В Верхних Лужах, в моём кабинете, у меня на этот случай была особая линейка, видавшая виды, тяжёлая, деревянная, с зазубринами. Здесь линеек не наблюдалось. Зато была моя авоська.

Я рванула её на себя, высвобождая из обломков стула. Моя верная, старенькая авоська, которую я машинально прихватила со спинки стула, когда портал начал своё чмоканье. Рефлекс. Я никогда не оставляла сумку без присмотра, и рефлекс сработал даже в таком невообразимом хаосе. Я запустила руку внутрь, надеясь найти что-нибудь тяжёлое. Ежедневник? Нет, жалко портить об этого хулигана. Косметичка? Даже смешно. И тут мои пальцы наткнулись на шершавый, упругий клубок. Полипропиленовые нити. «Антицеллюлитный экстрим», — гласила этикетка на упаковке. Я покупала их полгода назад, чтобы научиться вязать мочалки для дачи, да так и забыла в авоське. И вот теперь этот маленький моток синтетического счастья мог стать моим спасением.

Решение пришло мгновенно. Я не раздумывала. Пальцы, помнившие ещё уроки домоводства в школе, задвигались с невероятной скоростью. Петля, ещё петля, накид, узелок. Я не вязала — я плела, сворачивала, связывала, используя движения, которые, как оказалось, моя мышечная память хранила где-то в самых тёмных и пыльных архивах сознания. За какие-то тридцать секунд (пень, явно заинтригованный моими манипуляциями, замер и смотрел) в моих руках возникло орудие возмездия. Шершавая, жёсткая, грубая мочалка-намордник, по форме напоминающая маленький, злобный чулок.