Айрина Лис – Здрасьте, я ваша тёща из Бездны (страница 1)
Айрина Лис
Здрасьте, я ваша тёща из Бездны
Пролог. Недостача, потрясшая миры
В жизни каждого уважающего себя администратора наступает момент, когда все идет ровно. Когда отлаженный механизм учреждения тикает как швейцарские часы — или, если брать наши реалии, как старенький, но надежный аппарат для стерилизации инструментов. В такие моменты я, Светлана Викторовна Забубённая, сорока шести лет от роду, старший администратор стоматологической клиники «Нежный Штиль», чувствую не умиротворение, а глухую, подспудную тревогу.
Потому что в моем мире, в мире графиков приема, инвентаризационных ведомостей и квартальных отчетов, затишье — не предвестник бури. Затишье — это улика. Улика, указывающая на то, что кто-то где-то утащил три рулона туалетной бумаги, и коллектив, затаив дыхание, ждет, когда я это обнаружу.
Конец квартала. Три слова, от которых у нормального человека волосы встают дыбом только при мысли о дедлайнах и не сданных вовремя декларациях. Для меня же это время высшего, почти сакрального напряжения, момент истины, когда на свет божий вылезают все грехи, недоделки и «забытые» расходные материалы. Я сидела в ординаторской, которую мы гордо именовали «кабинетом администратора», хотя по сути это была переоборудованная кладовка для швабр и моющих средств. Но меня это нисколько не смущало. Запах хлоргексидина, меди и чего-то еще, почти неуловимого — кажется, так пахнет озон перед грозой — создавал особую, деловую атмосферу. Здесь, в этом маленьком, до скрежета знакомом мирке, я была и царицей, и богиней, и высшим судом.
Монитор, древнее ископаемое на ламповой тяге, прогревался медленно, с достоинством паровоза, прибывающего на станцию. Экран мерцал, отбрасывая на мое лицо мертвенно-бледный, чуть синеватый свет. Я мельком взглянула в маленькое зеркальце, прилепленное к системному блоку на двусторонний скотч (удобно же, всегда под рукой!). Отражение мне, в целом, понравилось. Высокая прическа, залакированная так, что могла выдержать ураган, была на месте. Глаза, строгие и цепкие, смотрели на мир с выражением вечной готовности выписывать наряды на внеочередное дежурство. Кто-то когда-то сравнил меня с величественной статуей богини правосудия, которой натерли скулы перекисью водорода. Что ж, в этом что-то было. Только вместо карающего меча у меня была шариковая ручка, а вместо весов — калькулятор, и горе тому, чьи цифры на нем не сходились.
Руки мои, унизанные немудреными, но памятными сердцу золотыми кольцами — одно с крошечным александритом, другое, массивное, с печаткой «С.В.», — порхали над клавиатурой с грацией голодных ястребов. Ногти, покрытые бежевым лаком «Салонное спокойствие», блестели в свете настольной лампы. Звякнул браслет — тонкая золотая цепочка, подарок покойной мамы на тридцатилетие. Каждый удар по клавишам был отточен, выверен и беспощаден, словно забивание гвоздя в крышку гроба чьей-то халатности. Я вбивала цифры, и в такт им в моей голове складывались строки будущего приказа: «За нецелевое расходование...», «Объявить выговор...», «Лишить квартальной премии...».
— Светлана Викторовна, — в дверь просунулась голова Зиночки, нашего младшего медперсонала, девушки миловидной, но до ужаса безалаберной. — Там это... пациент в третьем кабинете спрашивает, можно ли ему музыку потише сделать? У него, говорит, зубы от Моцарта ноют.
— Передай пациенту, — процедила я, не отрывая взгляда от светящихся строк, — что Моцарт тут ни при чем. Это у него, прости господи, пульпит. А если музыка мешает, пусть представит, что это не Моцарт, а звук работающей бормашины. Очень терапевтично действует на воображение и желание лечиться вовремя. И да, скажи врачу, чтобы заглянул ко мне после приема. У меня к нему пара вопросов по списанию пломбировочного материала за прошлый месяц.
Голова Зиночки исчезла, и я снова погрузилась в магию чисел. Инвентаризация. Это слово в нашем коллективе произносили шепотом, словно имя темного божества. И сегодня, в этот самый миг, я ощущала себя верховной жрицей этого культа. Моим алтарем была таблица Excel, моим заклинанием — формула СУММ, а жертвой... что ж, жертву я как раз искала.
Я открыла файл «Ведомость материальных средств. 4 квартал». Экран подмигнул и явил моим очам столбцы и строки, исполненные тайного смысла. Пломбы светоотверждаемые — норма. Слюноотсосы — норма. Перчатки смотровые — небольшая недостача, но в пределах погрешности на «а вдруг порвались». И тут мой палец, скользивший по экрану, замер. Позиция номер 377. «Бумага туалетная «Нежная Заря», арт. 777, двухслойная, 12 рулонов в упаковке».
Я поправила очки, инстинктивно сползшие на кончик носа, и наклонилась ближе к монитору, словно пытаясь уличить его в наглой лжи. Фактический остаток, согласно последней ревизии, которую я лично проводила в подсобке на прошлой неделе: 147 рулонов. Я помнила их, как родных. Они стояли ровными рядами, аккуратные, белые, в нежно-розовую полосочку — цветовая гамма «Рассветная свежесть». Учетный остаток, который должен был сойтись с фактическим тютелька в тютельку: 150 рулонов.
Недостача: 3 рулона.
Три.
Всего три каких-то жалких рулона. Казалось бы, мелочь, пыль, сущий пустяк в масштабах Вселенной и даже в масштабах бюджета нашей клиники. Любой другой махнул бы рукой, списал на «усушку и утруску» или накинул бы лишний десяток граммов ваты в графу расхода. Но я — не «любой другой». Я — Светлана Викторовна Забубённая, и для меня недостача в три рулона была не цифрой. Это был симптом. Симптом гниения, разложения и морального падения коллектива, который я, как цербер, сторожила уже пятнадцать лет. Сначала туалетная бумага, завтра — наркозный эфир по гаражам растащат, а послезавтра начнут пациентам зубы без спроса удалять и сдавать на металлолом. О, я знала эту дорожку, вымощенную благими намерениями и ворованными канцелярскими скрепками.
В груди начала подниматься горячая, знакомая до боли волна праведного гнева. Моя фирменная смесь: одна часть возмущения несправедливостью, две части оскорбленного чувства ответственности и капля почти материнского разочарования. «Нежная Заря», — прошептала я, и в этом шепоте было больше яда, чем в перекиси водорода. — Я вам устрою «Нежную Зарю». Вы у меня такой «Рассветной свежести» наглотаетесь, что мало не покажется».
Я представила их. Три недостающих рулона. Кто взял? Этот прохвост Валера, наш водитель, который вечно таскает из подсобки мешки для мусора в гараж? Или Зиночка, которая, я точно знаю, использует казенные салфетки вместо ватных дисков? А может, сам Виктор Павлович, главврач, у которого вечно в кабинете то «ушной палочки лишней не найдется», то «шпателя поглядеть горло»? Три рулона. Они стояли у меня перед глазами, обретая плоть и характер. Один — наглый, толстый, размотанный до половины. Второй — хитрый, закатившийся в самый дальний угол чьей-то сумки. Третий — маленький, жалкий остаток, который просто взяли «на всякий случай». Они словно перемигивались, эти бумажные предатели, и тихо укатывались из моей кладовой в неизвестность, шурша на прощание: «Не поймаешь, не найдешь, не докажешь!».
— Ах вы, пушистые мерзавцы, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как желваки начинают играть на скулах. Это было уже личное. Они бросили вызов моему порядку, моей системе, самому фундаменту моего бытия. Они покусились на святое — на итоговую цифру.
Мои пальцы, только что порхавшие как голодные ястребы, сжались в кулак. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле, и уставилась на кнопку «Enter». Обычная, затертая до блеска, серая клавиша. Сколько раз я нажимала на нее, закрывая месяц, квартал, год! С каким удовлетворением, с каким чувством глубочайшего, почти плотского удовольствия я вдавливала ее, отправляя отчет в недра компьютера! Но сегодня... сегодня в этом нажатии будет нечто большее. Это будет приговор. Я закрою ведомость «как есть», с недостачей в три казенных рулона. А потом лично, кабинет за кабинетом, шкафчик за шкафчиком, душу за душой — но найду виновного. И казню. Морально, административно и с занесением в личное дело.
— Ну, держитесь, — прошептала я в пустоту комнаты, обращаясь одновременно и к неизвестным похитителям, и к древнему компьютеру, и к самой судьбе, которая, видимо, решила испытать меня на прочность. — Понеслась.
Я занесла руку. Это не было простым движением пальца, нет. Я вложила в него всё: всю свою обиду на несовершенство этого мира, всю накопившуюся за день усталость, всю горечь от осознания, что сколько ни наводи порядок, всегда найдется тот, кто украдет три рулона. Это был жест гладиатора, опускающего меч на поверженного врага. Жест дирижера, взмахом палочки завершающего симфонию. Жест...
Удар!
Раздался не просто сухой щелчок клавиши. Нет. Звук был такой, словно кто-то с силой захлопнул фолиант формата А3, да еще и с металлическими застежками. Я даже вздрогнула от неожиданности. Браслет на руке жалобно звякнул. А потом началось светопреставление.
Из вентиляционного отверстия системного блока, откуда в норме должно лишь тихо гудеть и выдувать теплый пыльный воздух, внезапно ударил свет. Не красный, сигнальный, и не желтый, какой бывает от перегоревшей лампочки в блоке питания. Свет был призрачный, изумрудно-зеленый, какой бывает, если смотреть на солнце сквозь толщу молодого листа. Он пульсировал, как живой, и в его лучах плясали мириады пылинок, вдруг ставших похожими на крошечные звездочки. Монитор, на котором еще секунду назад красовалась злополучная ведомость с проклятой недостачей, погас. Не ушел в спящий режим, не показал заставку, а выключился, как отрезало. Но это было еще полбеды.