Айрина Лис – Яга. Заповедник страха и курочка Ряба (страница 1)
Айрина Лис
Яга. Заповедник страха и курочка Ряба
ПРОЛОГ: «Изольда Андреевна, не скрипи!»
Глубокая, промозглая ночь облепила Заповедник Сказочный Лес, как мокрая простыня. Бабье лето, которое обещало быть золотым и тёплым, безнадёжно испортилось ещё на прошлой неделе – кто-то из молодых леших перестарался с заклинанием осеннего равновесия, и теперь ветер выл так, словно у него болели все зубы сразу.
Избушка на курьих ножках стояла на самой опушке Гнилой балки, нервно перебирая пальцами-когтями по мокрой земле. Её звали Изольда Андреевна, и она пребывала в скверном расположении духа. Во-первых, у неё разболелись суставы – куриный артрит, знаете ли, штука серьёзная. Во-вторых, хозяйка уже третий час долбила молотком по крыше, и каждый удар отдавался вибрацией во всех бревенчатых позвонках.
– Изольда Андреевна, не скрипи! – донеслось сверху, из слухового окна, где торчала взлохмаченная голова с седыми космами. – Я и так еле держусь, а ты мне ещё нервы мотаешь!
Изба обиженно всхлипнула ставнями и попыталась присесть пониже, чтобы уменьшить сквозняк, но от этого крыша накренилась ещё сильнее, и Ядвига Карловна едва не свалилась вниз вместе с охапкой сухого мха.
– Тьфу ты, нечисть деревянная! – проворчала ведьма, цепляясь за трубу. – Сто лет стояла – и ничего, а как только дожди зарядили, так сразу «ой, коленки болят, ой, спина стреляет». Спортзал тебе нужен, а не крыша!
Изольда Андреевна в ответ скрипнула половицами в прихожей – это означало высшую степень негодования. Она вообще была дамой с характером: если Ядвига забывала почесать её за наличник, изба могла целый день хлопать дверьми и переставлять комнаты местами так, что туалет оказывался в спальне, а спальня – в чулане.
Но сейчас Ядвиге было не до капризов. Она наконец заткнула дыру в крыше пучком заговорённой соломы и, кряхтя, спустилась по приставной лестнице внутрь. В избе пахло сушёными мухоморами, мятой и ещё чем-то тёплым, почти забытым – детством, что ли? Хотя какое у ведьмы может быть детство? Обычно у них сразу юность с метлой и котлом.
Кот Прохор возлежал на полатях, раскинув лапы в стороны, и лениво вещал в пространство:
– …И тогда серый волк говорит Ивану-дураку: «Садись на меня, брат, домчу до тридевятого царства за полцены, только блох потом вычеши». А Иван ему: «А ты скидку студенческую дашь?» Ну, волк, конечно, обиделся и съел его. Мораль: не торгуйся с теми, кто крупнее тебя.
Мухи, которые действительно облепили потолок, от скуки начали падать вниз одна за другой. Прохор рассказывал эту историю уже четвёртый раз за вечер, и даже тараканы, живущие за печкой, разбежались по щелям.
Ядвига швырнула молоток в угол, плюхнулась на лавку и уставилась на кота тяжёлым взглядом опытного следователя.
– Прохор, ты бы хоть новую сказку придумал. А то всё одно и то же: волк, Иван, скидки. У людей сейчас страхи другие. Вон, в деревне говорят, что молодые упыри вообще не кусают никого – диету держат, кровь обезжиренную пьют. Срам!
Кот лениво приоткрыл один глаз. Глаз был зелёный, наглый и слегка светился в темноте.
– А чего их бояться, этих упырей? – промурлыкал он. – Раньше были страхи – дай боже! Помнишь, как Лихо Одноглазое по лесу бродило? Как войдёт в избу – все в слёзы, посуда бьётся, молоко киснет. А теперь? Молодёжь только кредитов боится да ЕГЭ. Эх, вырождается нечисть.
Ядвига вздохнула и полезла в карман за кисетом с травой. Она курила не табак, а специальную смесь из сушёной крапивы и сон-травы – помогало от головной боли и от глупости окружающих.
– Ты прав, Прохор, – сказала она, раскуривая самокрутку. – Страх нынче не тот. Раньше, бывало, выйдешь в полночь на перекрёсток – а там черти в карты режут, мертвецы из могил встают, леший тропинки путает. Красота! А сейчас? Сидят по домам, в интернете сидят, друг друга букашками пугают. Скукотища.
– Так может, и нам завести интернет? – предложил Кот, потягиваясь. – Говорят, там котиков много, видео с ними…
– Цыц! – Ядвига швырнула в него валенком. – Ты и так котик, ещё мне видео не хватало. Лучше скажи, чуешь что-нибудь?
Прохор навострил уши. Его усы затрепетали, а зрачки расширились, став почти чёрными.
– Чую, – сказал он после паузы. – Лес беспокойный. Кто-то чужой бродит. Не наш.
Ядвига напряглась. Кот Баюн хоть и был трусоват, но нюх имел отменный. Если он говорит «чужой», значит, дело дрянь.
– Давно?
– С заката. Идёт, не прячется. Странный такой, как будто… как будто его нет, а он есть.
– Не темни, Прохор. Говори ясно.
Кот зевнул, демонстрируя клыки размером с мизинец.
– Ясно, бабуля, ясно. Только ты всё равно не поверишь. Он из снов пришёл. Из тех снов, которые не помнятся, а остаются под веками, как песок.
Ядвига хотела ещё что-то спросить, но в этот момент в окно с размаху врезалось золотое яйцо.
Оно не разбилось вдребезги, как обычное, а аккуратно прожгло в стекле дыру с оплавленными краями – словно лазером резанули – и, кувыркаясь, шлёпнулось прямо в крынку с молоком, стоявшую на столе. Молоко мгновенно вскипело и покрылось золотистой пеной.
Ядвига и Кот уставились на крынку. Из молока доносилось приглушённое кудахтанье, очень похожее на истерику.
– Мамочки-курочки! – голосил кто-то тоненько и надрывно. – Оно пришло! Оно пришло, я же говорила! У Соловья голос украло! Прямо во время концерта! А у Лешего борода отсохла! А у Водяного…
Кудахтанье захлебнулось, потому что Ядвига решительно запустила руку в молоко и выудила яйцо. Оно было ледяным, хотя только что кипятком плескалось. Холод шёл от него такой, что пальцы начало ломить, а по избе поползли струйки пара – это тёплый воздух встречался с арктической скорлупой.
– Тихо, Ряба, – сказала Ядвига, разглядывая яйцо. – Дай хоть поглядеть, что ты там снесла.
На скорлупе, переливаясь тусклым золотом, проступали письмена. Не простые, вроде «снесено такого-то числа», а древние, рунические. Ядвига такие видела только один раз в жизни – в архивах Ведомства, в разделе «Особо опасные артефакты». Руны шевелились, как живые, складываясь в слова и тут же распадаясь.
– «Смотри», – прочитала вслух Ядвига. – Ишь, командует.
Она сжала яйцо покрепче. Скорлупа поддалась, и вместо желтка оттуда хлынул свет. Не яркий, а какой-то больной, желтовато-серый, как старая плёнка. Свет растёкся по избе, и в нём начали проявляться картинки.
Вот Соловей-Разбойник, одетый в расшитый золотом кафтан, стоит на сцене. Вокруг – лесные жители: лешие, кикиморы, даже несколько русалок в первом ряду (они специально из озера вылезли, чтобы посмотреть на звезду). Соловей открывает рот, чтобы исполнить свою коронную руладу, ту самую, от которой у людей уши сворачиваются в трубочку. Но изо рта не вылетает ни звука. Вообще ни звука. Тишина накрывает зал такой плотной ватой, что становится видно, как шевелятся губы, как дрожат усы у Лешего, но всё это безмолвно, как в немом кино.
А потом тишина начинает пожирать свет. Сначала гаснет софит над сценой, потом лампочки в зале, потом исчезают тени. И в этой темноте проявляется ОНО. Фигура. Сначала просто пятно, потом контур, потом… Ядвига не могла подобрать слова. Фигура была соткана из мотыльков – миллиардов серых мотыльков, которые непрерывно шевелились, переползали друг по другу, создавая иллюзию движения. А внутри мотылькового роя просвечивала старая киноплёнка, кадры, на которых кто-то кричал, бежал, падал. Плёнка заедала, плавилась, и мотыльки съедали её.
Ядвига выронила яйцо. Оно упало на пол, но не разбилось, а покатилось под лавку, оставляя за собой светящийся след.
В избе повисла тишина. Даже ветер за окном перестал выть, даже Избушка перестала скрипеть – замерла, прислушиваясь.
– Мать честная, – выдохнул Кот Прохор, у которого шерсть встала дыбом, отчего он стал похож на гигантский одуванчик. – Это что за чучело?
Ядвига молчала. Она смотрела на свои руки – они дрожали. Не от страха, нет. От холода, который остался от яйца, и от узнавания. Она видела эту фигуру однажды, пятьдесят лет назад. Тогда она думала, что это просто галлюцинация, последствие контузии после взрыва в Лесном Департаменте. Но теперь…
– Прохор, – голос её сел, пришлось откашляться. – Ты чуешь, кто это?
Кот шумно втянул носом воздух, чихнул и жалобно мяукнул:
– Чую, бабуля. Это… это пустота. Не пахнет ничем. Вообще ничем. Так не бывает. Даже у мертвецов пахнет сыростью и червями, а тут – ничего. Как в вакууме.
Ядвига поднялась с лавки, хрустнув коленями. Годы давали о себе знать, но сейчас она чувствовала не боль, а странный подъём. Тот самый, старый, боевой, который она испытывала каждый раз, когда брала след особо опасной нечисти.
– Изольда Андреевна, – позвала она тихо. – Ты как?
Изба ответила коротким скрипом – мол, жива пока, но если ещё раз так напугаешь, я на тебя крышу обрушу.
– Ладно, – Ядвига подошла к огромному дубовому сундуку, окованному медными полосами. – Пора вспомнить молодость.
Она откинула тяжёлую крышку. Внутри лежали вещи, которых обычный человек испугался бы до икоты: засушенные руки мертвецов, банки с глазными яблоками, клубок из волос утопленницы, пара любовных приворотов в пыльных флаконах. Но Ядвига полезла на самое дно и вытащила кожаную кобуру, изрядно потёртую, с выцветшей нашивкой «ВМБ. Спецотдел».
Она расстегнула клапан и извлекла оружие. Это был не пистолет в обычном понимании. Скорее, нечто среднее между обрезом и магическим жезлом. Короткий ствол, широкий раструб, вместо курка – рычажок с тремя положениями. На стволе гравировка: «Сглаз-12. Мощность: от лёгкого косоглазия до летального исхода».