Айрина Лис – Вдова в приданое, или "Здравствуй, я ваша смерть" (страница 9)
Она развернулась и пошла к выходу. Кошка НДС, уютно устроившись у неё на руках, мурлыкала так громко, что я слышал этот проклятый звук даже сквозь нарастающий гул в моей нарисованной голове. Её шаги затихали в коридоре, а я остался висеть на стене, униженный, оскорблённый и… заинтригованный до глубины души.
Она требовала бухгалтерский баланс. Она не боялась кошки Мортема. Она командовала мной, как будто это она тут главная. Кто она такая? Что за мир породил такое чудовище в юбке?
Я смотрел ей вслед, и в моей груди (там, где у нормальных людей сердце, а у меня — хорошо прокрашенный холст) зарождалось странное, забытое чувство. Предвкушение. Кажется, моя скучная загробная жизнь только что закончилась. Эта женщина — ураган. И она либо разрушит Дреймур до основания, либо приведёт его в порядок. В любом случае, смотреть на это будет чертовски интересно.
Я перевёл взгляд на натюрморт с грушами. Груши, как всегда, были унылы.
— Ну что, ребята, — прошептал я им. — Похоже, у нас новый Инквизитор. В юбке. И с калькулятором в голове. Да поможет нам всем Налоговый Кодекс.
Груши промолчали. Они всегда молчат. Скучные, бездарные фрукты. Не то что эта женщина. Я ещё долго смотрел в темноту коридора, где скрылась Алена, и размышлял о том, как бы мне побыстрее собрать для неё баланс за пять лет. Не потому, что она приказала. А потому, что мне до смерти (ха!) хотелось увидеть выражение её лица, когда она поймёт, в какую финансовую яму она попала.
Это будет весело. Очень весело.
ГЛАВА 2. Кухарка-зомби и бегающий ростбиф
Проснулась я от того, что кто-то настойчиво дышал мне в лицо. Запах был… специфический. Смесь сырой земли, старого пергамента и едва уловимого аромата жжёного сахара. Я разлепила глаза и обнаружила в трёх сантиметрах от своего носа кошачью морду. НДС сидела на моей подушке, точнее, на моей голове, и пристально смотрела на меня всеми тремя глазами. Третий, вертикальный, на лбу, был полуприкрыт, что придавало кошке выражение крайнего неодобрения, словно она застукала меня за поеданием её личного запаса валерьянки.
— Доброе утро, — прохрипела я, пытаясь принять вертикальное положение. Тело молодой аристократки слушалось с непривычной лёгкостью, но голова была тяжёлой, словно в неё залили свинец. Сказывался вчерашний день: побег из гроба, беседа с говорящим скелетом, знакомство с нарисованным мужем-бухгалтером и вербовка фамильяра Смерти. Неплохой улов для одного вечера.
НДС фыркнула и спрыгнула с кровати, напоследок мазнув меня одним из трёх хвостов по лицу. Хвост был мягким и тёплым, но от прикосновения по коже пробежал лёгкий электрический разряд. Я вздрогнула и окончательно проснулась.
Огляделась. Комната, в которой я вчера уснула (вернее, рухнула без сил, даже не раздевшись), оказалась вполне приличной спальней. Огромная кровать под балдахином из тяжёлого тёмно-бордового бархата, который сейчас, несмотря на закрытые окна, медленно колыхался, словно от невидимого сквозняка. Я проследила за движением ткани и заметила, что она колышется в ритме, подозрительно напоминающем дыхание спящего человека. Словно сам балдахин был живым существом, которое ворочалось во сне. Я поёжилась и поспешно выбралась из постели.
Окна в спальне были узкие, стрельчатые, забранные мутным зеленоватым стеклом, сквозь которое с трудом пробивался свет. Я подошла к одному и выглянула наружу. Картина, открывшаяся моему взору, была… специфической. Небо над замком было не просто серым — оно было пепельным, с разводами более тёмных, почти чёрных облаков, которые медленно, словно живые, ползли по небосводу. Солнца видно не было. Вообще. Ни намёка на светило. Только ровный, сумеречный свет, который, казалось, исходил ниоткуда и отовсюду одновременно. Туман, тот самый, что я видела ночью на кладбище, клубился у подножия замковых стен, словно гигантский кот, улёгшийся на любимую лежанку.
«Доброе утро, Дреймур, — подумала я, отворачиваясь от окна. — Солнце здесь не встаёт. Просто небо из угольно-чёрного становится пепельно-серым. Как в моём родном Нефтекамске в ноябре, только без вездесущей грязи и запаха бензина. Хотя нет, грязи тут хватает, а вместо бензина — ладан и плесень. Прогресс, однако».
Я потянулась, разминая затёкшие мышцы. Одиночество — вот что я чувствовала сейчас острее всего. Не страх, не панику, а именно одиночество. Я была одна в чужом мире, в чужом теле, в чужой постели, и единственными моими спутниками были говорящий портрет, кошка-шпион и, возможно, толпа призраков, которых я пока не видела, но в существовании которых не сомневалась. Абсурдное любопытство — вот что пришло на смену одиночеству. Мне вдруг стало жутко интересно: а что там, за дверью? Что ещё приготовил для меня этот сумасшедший замок?
Мои размышления прервал запах. Он вплыл в спальню, словно непрошеный гость, и я сразу поняла, что утренний туалет придётся отложить. Пахло… всем сразу. Горелым луком, прокисшим уксусом, жжёной карамелью, корицей и чем-то ещё — чем-то мясным, тяжёлым, с лёгким душком, как если бы кусок говядины забыли на столе на пару дней, а потом решили запечь. Запах был настолько интенсивным и многогранным, что у меня заслезились глаза и запершило в горле.
— Ну и амбре, — пробормотала я, натягивая вчерашнее траурное платье (надо будет срочно разобраться с гардеробом, не ходить же вечно в одежде покойницы) и направляясь на запах.
Коридоры замка днём (или что тут заменяло день) выглядели не менее мрачно, чем ночью. Зелёные свечи в канделябрах сменились такими же зелёными, но более тусклыми кристаллами, вмонтированными в стены. Они источали мертвенный, болотный свет, от которого все предметы отбрасывали длинные, уродливые тени. Пыль на полу лежала всё тем же ровным трёхсантиметровым слоем, и мои следы от вчерашнего дня были единственным признаком того, что по этим коридорам вообще кто-то ходит. Горгульи на перилах не двигались, но, проходя мимо, я могла поклясться, что одна из них, та, что с отбитым рогом, проводила меня взглядом.
Запах усиливался. Он вёл меня, словно путеводная нить Ариадны, только вместо спасения обещал, кажется, несварение желудка. Я спустилась по узкой винтовой лестнице, прошла через ещё один тёмный коридор и оказалась перед массивной дубовой дверью, из-под которой выбивался жирный, сизый дымок.
Я толкнула дверь и вошла в кухню. И замерла.
Кухня Чернокаменного Замка была не просто помещением для приготовления пищи. Это было поле битвы. Огромное, с закопчёнными каменными сводами, теряющимися в клубах дыма и пара. В центре возвышалась гигантская печь, сложенная из почерневшего кирпича, в которой ревело пламя — не обычное, оранжевое, а какое-то лилово-зелёное, с проблесками фиолетовых искр. Вдоль стен тянулись бесконечные полки, уставленные банками, горшками, склянками и пучками сушёных трав. Но травы были не обычные — с одного крюка свисала гирлянда из сушёных летучих мышей, с другого — связка каких-то сморщенных корешков, похожих на пальцы младенца. На огромном разделочном столе лежали ножи. Много ножей. Разных размеров, от крошечных, для чистки овощей, до здоровенного тесака, которым, кажется, можно было разделать целого быка. Некоторые ножи были покрыты засохшей, бурой субстанцией, о происхождении которой я старалась не думать.
И посреди этого кулинарного бедлама стояла она. Женщина. Огромная, под два метра ростом, с широченными плечами и руками, похожими на окорока. Она была одета в заляпанный передник поверх грубого серого платья. Её лицо… ну, это было лицо зомби. Серая, с зеленоватым отливом кожа, обтягивающая крупные кости черепа. Один глаз был мутным, бельмастым, и смотрел куда-то в сторону, зато второй — карий, живой — блестел смышлёностью и добродушием. Ухо у неё было… не очень. Слегка подгнившее, с неровными краями, и она то и дело поправляла его машинальным жестом, словно оно постоянно сползало. Но улыбка у этой женщины была на удивление тёплой и открытой.
— Ой, хозяйка! — прогудела она низким, грудным голосом, увидев меня. — А я уж думала, вы до вечера проспите. С непривычки-то, после гроба, всегда долго спится. Проходите, проходите, садитесь вот сюда.
Она указала на грубо сколоченный табурет у стола и ловко смахнула с него фартуком какую-то шевелящуюся субстанцию. Я осторожно присела.
— Меня Гретой звать, — продолжила женщина-зомби, возвращаясь к печи. — Я тут за кухарку. Уж двести лет как. До меня-то готовить некому было, всё призраки да скелеты, а у них ни рук толковых, ни нюха. А я, хоть и мёртвая, а готовить умею. Сейчас, сейчас, завтрак вам спроворю. Ростбиф вчерашний остался, свеженький, утром только забила.
Она открыла заслонку печи, и оттуда вырвалось облако пара, пропитанное тем самым запахом, который я чуяла ещё в спальне. Грета ловко выхватила оттуда большое серебряное блюдо и поставила его передо мной на стол. Я заглянула в блюдо и обомлела.
Там лежал кусок мяса. Довольно большой, аппетитно подрумяненный, политый каким-то тёмным соусом. Вокруг него были разложены печёные овощи. Но самое интересное было не в этом. Мясо дёргалось. Оно вздрагивало, сокращалось, словно мышца, по которой пропустили электрический ток. И пока я смотрела на него, открыв рот, на поверхности ростбифа вдруг открылся глаз. Самый настоящий, карий, с длинными ресницами. Глаз уставился на меня с выражением глубокой обиды и, кажется, даже подмигнул.