Айрина Лис – Вдова в приданое, или "Здравствуй, я ваша смерть" (страница 10)

А потом ростбиф дёрнулся особенно сильно и попытался уползти с блюда. Он сполз на край, замер, словно прицеливаясь, и шустро пополз по столу, оставляя за собой жирный след.

— Ах ты ж! — вскрикнула я, вскакивая с табурета. — Он живой!

— А то, — хохотнула Грета, ничуть не удивившись. — Свеженький, игривый попался! Хороший знак, хозяйка! Значит, душа в мясе ещё бурлит. Ловите его, ловите, а то уползёт в подпол, там его крысы призрачные сожрут.

Я заметалась по кухне. Ростбиф, несмотря на отсутствие конечностей, двигался довольно резво, извиваясь, как гигантский слизень. Он уже почти добрался до края стола, когда я схватила первое, что попалось под руку — большую медную крышку от кастрюли — и накрыла беглеца. Раздался глухой стук. Крышка задрожала, из-под неё послышалось возмущённое шипение.

— Фух, — выдохнула я, прижимая крышку обеими руками. — И что мне с ним делать? Есть его, что ли?

— А зачем же ещё? — удивилась Грета. — Еда для того и создана, чтобы её ели. Не волнуйтесь, хозяйка, он уже не живой в полном смысле. Так, остаточные рефлексы. Душа животного, из которого этот ростбиф сделан, сейчас, наверное, уже в Вальгалле пирует с Одином. А мясо — оно просто помнит, что когда-то было частью живого. Вот и дёргается. Вы его вилкой потыкайте, он и успокоится. Или просто ешьте быстрее, пока он снова не сбежал.

Я с сомнением посмотрела на крышку, под которой всё ещё что-то шевелилось. Есть ожившее мясо? Мой желудок, привыкший к диетическим супчикам и кашам, протестующе сжался. Но, с другой стороны, я не ела со вчерашнего дня. Точнее, с того момента, как умерла в своём мире. А умирать от голода в мире, где мясо само убегает с тарелки, было бы как-то совсем глупо.

— Ладно, — сдалась я. — Но сначала я его немного… успокою.

Я взяла со стола здоровенную вилку с двумя зубцами и осторожно приподняла крышку. Ростбиф лежал, тяжело вздымаясь (чем? у него же нет лёгких!), и смотрел на меня своим одиноким глазом. Я ткнула его вилкой. Мясо вздрогнуло, дёрнулось в последний раз и затихло. Глаз закрылся. Кажется, я его убила. Окончательно.

— Вот и ладушки, — одобрила Грета. — Кушайте, хозяйка, набирайтесь сил. Вам они понадобятся. Тут такое дело… замуж вам выходить скоро. А женихи у нас — один другого краше.

Она хмыкнула и принялась греметь кастрюлями. Я, преодолевая внутреннее сопротивление, отрезала кусочек ростбифа и отправила в рот. Мясо оказалось… божественным. Нежное, сочное, тающее на языке, с пряным, чуть сладковатым привкусом. Оно словно само просилось, чтобы его съели. Я быстро умяла половину блюда, заедая печёными овощами (которые, к счастью, не шевелились), и запила всё это каким-то травяным отваром из глиняной кружки.

— Грета, — сказала я, отодвигая пустую тарелку (ростбиф больше не подавал признаков жизни, и глаз его так и остался закрытым). — Расскажи мне о себе. Как ты… ну, оказалась здесь? В таком виде?

Грета повернулась ко мне, вытирая руки о передник. Её живой глаз блеснул.

— История моя простая, хозяйка, — начала она, присаживаясь на соседний табурет. — Жила я двести лет назад в деревеньке на краю Туманных Пределов. Травницей была, людей лечила. Ну, знамо дело, завистники нашлись, донесли, что я колдовством промышляю. Инквизиция тогда лютовала, не то что сейчас. Схватили меня, судили скорым судом и повесили на главной площади. Вот так, — она провела рукой по горлу, и я заметила на её шее тонкий, белёсый шрам. — А потом, когда я уже отошла в мир иной и собиралась отправиться на суд Предков, меня вдруг дёрнули обратно. Оказалось, местный некромант, что служил тогда Верховному Инквизитору, искал по всем окрестностям хорошего повара. А никто из живых не умел готовить соус демиглас. Представляете? Соус! Из-за соуса меня с того света вытащили! — она всплеснула руками и рассмеялась гулким, раскатистым смехом. — С тех пор вот и служу. Готовлю. У меня, знаете ли, теперь вкуса нет. Ну, в смысле, я не чувствую, вкусно получилось или нет. Но зато есть чувство меры! Как у аптекаря. Всё на глаз, по памяти, по наитию. И ничего, пока никто не жаловался. Только вот мясо постоянно сбегает, — она вздохнула. — Душа животного, видите ли, хочет в Вальгаллу, а не в суп. Приходится с ними договариваться. Или вилкой тыкать, как вы сейчас.

Я слушала, затаив дыхание. История была жуткой и одновременно какой-то… уютной? Эта огромная женщина-зомби с подгнившим ухом, которая готовит лучший ростбиф в Дреймуре, не чувствуя вкуса, вызывала у меня не отвращение, а странное уважение и даже симпатию.

— А как же… ну, твоя внешность? — осторожно спросила я. — Тебя это не смущает?

— А чего смущаться-то? — Грета пожала широченными плечами. — Я своё отжила, хозяйка. А это тело — оно просто инструмент. Главное, что руки помнят, как нож держать, и голова помнит, сколько соли в котёл сыпать. А что ухо подгнивает — так это ерунда. Я его воском пчелиным подклеиваю, держится.

В этот момент дверь кухни без скрипа отворилась, и в помещение вошёл старичок. Я его сначала даже не заметила — настолько он был неброским. Маленький, щуплый, в аккуратном бархатном камзоле тёмно-зелёного цвета, с кружевным воротничком. На носу — маленькие круглые очки в тонкой золотой оправе. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад. В руках он держал вязание — что-то длинное, полосатое, со спицами. За его спиной висел огромный, устрашающего вида топор с широким лезвием, покрытым замысловатой гравировкой. Топор был приторочен к специальной кожаной перевязи и, казалось, совершенно не мешал старичку заниматься вязанием.

— Мадам Эллиара? — произнёс он мягким, вежливым голосом. — Прошу прощения, что прерываю вашу трапезу с… мертвечиной. Я — Мастер Чарльз, заведующий отделом… кхм… казней и кадров. Я зашёл уточнить ваши предпочтения по поводу плахи или виселицы для будущих кандидатов в мужья.

Я поперхнулась травяным отваром. Грета, ничуть не удивившись, подвинула старичку табурет и налила кружку того же отвара.

— Чарльз, ты хоть бы поздоровался сначала, — проворчала она. — Пугаешь хозяйку. Она только с того света вернулась, а ты ей сразу про плаху.

— Прошу прощения, — старичок слегка поклонился, и его очки блеснули в свете печи. — Привычка. Работа такая. Так что, мадам? Плаха или виселица? Или, может быть, четвертование? У нас есть отличный специалист по четвертованию, он как раз освободился после прошлого Инквизитора.

Я перевела дух и уставилась на Мастера Чарльза. Он смотрел на меня ясными, голубыми глазами, в которых не было ни намёка на безумие или садизм. Только спокойная, профессиональная заинтересованность, словно он обсуждал выбор обоев для гостиной.

— Э-э-э… — протянула я. — Спасибо за предложение, но я, пожалуй, пока воздержусь от окончательного выбора. А зачем вам знать мои предпочтения заранее?

— Как зачем? — удивился Чарльз. — Чтобы подготовить инвентарь. Плаху нужно смазать специальным маслом, чтобы топор не застревал. А виселицу — проверить на прочность верёвки. Дело тонкое, требует времени. И, конечно, в соответствии с вашим статусом вдовы Инквизитора, мы можем предложить эксклюзивное оформление места казни. Цветы, музыка, чёрные свечи. Всё, как полагается.

Он говорил об этом с таким неподдельным энтузиазмом, что я на мгновение забыла, о чём именно идёт речь.

— А вы, я смотрю, любите свою работу, — заметила я.

— А как же её не любить? — Чарльз улыбнулся, и его морщинистое лицо осветилось теплом. — Я на пенсии уже пятьдесят лет. Раньше был Главным Палачом, казнил демонов, еретиков, особо злостных нарушителей налогового законодательства. А теперь вот — отдел кадров. Скучно, знаете ли. Вязание спасает, — он показал мне своё вязание. — Шарф. Для горгульи с отбитым рогом. Ей зимой холодно, а шерсти у неё нет.

Я перевела взгляд на Грету. Та пожала плечами, мол, «что поделать, он у нас такой».

— Знаете что, Мастер Чарльз, — сказала я, чувствуя, как в голове у меня начинает складываться какая-то картинка. — Вы не находите, что управление этим замком… как бы сказать… несколько неэффективно?

Чарльз нахмурился, поправил очки.

— В каком смысле, мадам?

— Ну, смотрите, — я начала загибать пальцы. — У вас есть палач на пенсии, который заведует кадрами и вяжет шарфы горгульям. У вас есть кухарка-зомби, которая готовит, не чувствуя вкуса, и гоняется за убегающим мясом. У вас есть скелет-уборщик на кладбище, который жалуется на могильную пыль и состоит в профсоюзе. У вас есть говорящий портрет, который сводит бухгалтерский баланс, но у него постоянно недостача в три гроша. Вы не видите в этом никакой системы?

Чарльз задумался.

— Системы? Пожалуй, нет. Но так было всегда. Все привыкли.

— Вот именно! — я хлопнула ладонью по столу. — Все привыкли! А я не привыкла. Я сорок лет проработала бухгалтером и вижу, что здесь полный хаос! Вам нужна система! Табели учёта рабочего времени! График казней по предварительной записи! Акт о списании инвентарных единиц! Вы представляете, сколько времени и ресурсов экономится, если всё это упорядочить?

Глаза Мастера Чарльза загорелись. Он даже отложил вязание.

— График казней по записи… — прошептал он благоговейно. — Акт о списании… Боги, как я раньше не додумался! Ведь действительно, сколько раз приходилось рубить головы впопыхах, без должной подготовки, только потому, что кто-то не предупредил заранее! А тут — запись, талончик, очередь… И никакой суеты!