Айрина Лис – Вдова в приданое, или "Здравствуй, я ваша смерть" (страница 7)
— О, нет, — прошипел он. — Только не это. Шпионка Мортема. Прихвостень!
Я обернулась и увидела её. Посередине длинного обеденного стола, прямо на заляпанной скатерти, между блюдом с трёхногой птицей и кувшином с чем-то, подозрительно булькающим, сидела кошка. Чёрная, толстая, невероятно пушистая. Её шерсть лоснилась в свете свечей, словно смазанная маслом. Глаза горели ярким, пронзительно-жёлтым светом, как индикаторы работающего роутера. Но самое удивительное было не в этом. У кошки было три хвоста. Они лениво шевелились из стороны в сторону, подметая пыль со стола.
Кошка смотрела прямо на меня и громко, требовательно мяукнула.
— Это ещё кто? — спросила я, не сводя глаз с удивительного животного.
— НДС, — процедил сквозь зубы Вивиан. — Налог на Добавленную Скверну. Личная фамильярша Лорда Рэйвена. Вечно шныряет по замку, вынюхивает, подслушивает. А потом докладывает своему хозяину. Шпионка! Пошла вон отсюда! Брысь!
Портрет замахал руками, но кошка даже ухом не повела. Она продолжала смотреть на меня своими жёлтыми глазищами, и в её взгляде мне почудилось что-то оценивающее. Словно она прикидывала, стою ли я того, чтобы тратить на меня время, или лучше пойти ловить призрачных мышей в подвале.
Я сделала шаг к столу. Кошка не шелохнулась. Я протянула руку. Вивиан за моей спиной возмущённо зашипел:
— Не трогай её! Она заразная! От неё несёт преисподней и рыбными потрохами!
Я проигнорировала его. Моя ладонь коснулась чёрной шерсти. Она была тёплой, мягкой и удивительно приятной на ощупь. Кошка зажмурилась и громко, утробно замурчала. Но это было не обычное мурлыканье. Звук был низкий, вибрирующий, он проникал прямо в грудь, в кости, вызывая странное, успокаивающее чувство. Я вдруг почувствовала, как напряжение последних часов начинает понемногу отпускать меня.
Однако для Вивиана это мурчание оказалось сродни удару молотом. Его рама жалобно затрещала, и по верхнему углу холста побежала тонкая, как волос, трещина.
— Прекрати! — взвизгнул портрет. — Она мне раму сломает! Инфразвук! Убери эту тварь!
Я взяла кошку на руки. Она оказалась на удивление тяжёлой, словно была набита не кошачьими внутренностями, а свинцовой дробью. НДС тут же устроилась у меня на сгибе локтя, свернулась клубком и прикрыла свои жёлтые глаза. Третий глаз, который я сначала не заметила, — он был прямо посередине лба, маленький, вертикальный, — тоже закрылся. Мурчание стало тише, но не прекратилось.
— Хорошая киска, — прошептала я, поглаживая её по голове. — Будем дружить.
Кошка в ответ лизнула мне руку шершавым, горячим языком.
Вивиан, всё ещё не оправившийся от шока, смотрел на нас с выражением крайней степени возмущения.
— Ты… ты хоть понимаешь, что делаешь? — прохрипел он. — Это животное — глаза и уши Мортема! Теперь он будет знать о каждом твоём шаге! Ты сама подписала себе приговор!
— Замечательно, — ответила я, поворачиваясь к портрету и прижимая кошку покрепче. — Значит, мне не придётся искать его самой. Он сам придёт. А теперь, Вивиан, слушай меня внимательно.
Я ткнула пальцем в его сторону, и портрет, кажется, даже вздрогнул.
— Ты, как бывший муж, — хоть и не мой, но того тела, в котором я нахожусь, — должен предоставить мне полный бухгалтерский баланс этого замка за последние пять лет. Все приходы, все расходы, все долги, все активы. Я должна понять, во что я вляпалась и стоил ли ты того, чтобы за тебя замуж в третий раз выходить. И это не просьба. Это требование.
Вивиан побагровел. Его нарисованное лицо исказилось от гнева. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но из его горла вырвался только сдавленный хрип. А затем, к моему величайшему изумлению, портрет в буквальном смысле плюнул краской. Несколько ярко-алых капель сорвались с его губ и растеклись по холсту, образовав уродливое пятно.
— Ты… — просипел он, задыхаясь от ярости. — Ты… Да как ты смеешь?!
— Смею, — отрезала я. — И завтрак мне в постель. С чем-нибудь, что не пытается сбежать с тарелки. И кофе. Чёрный, без сахара. И чтобы без сюрпризов.
Я развернулась и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу из столовой. Кошка НДС, пригревшаяся на моих руках, довольно мурлыкала. За моей спиной слышались возмущённые вопли Вивиана, треск рамы и шипение краски, но мне было уже всё равно.
Я шла по тёмному коридору, освещённому зелёными свечами, прижимая к груди тёплый, мурчащий комок шерсти, и думала о том, что моя старая, скучная жизнь бухгалтера закончилась окончательно и бесповоротно. Теперь я — вдова Инквизитора, хозяйка проклятого замка, обладательница говорящего портрета и, кажется, личного шпиона в виде трёххвостой кошки.
А впереди меня ждали тридцать дней на то, чтобы выбрать мужа. Садиста или Смерть. Или придумать третий вариант.
Потому что я — Алена Сергеевна Кротова. И я никогда не играю по чужим правилам.
Я создаю свои.
Скука — вот истинное проклятие загробной жизни. Не адское пламя, не черви, не вопли грешников за стеной — это всё терпимо, к этому привыкаешь за первые лет пятьдесят. А вот скука… Она точит душу, как моль — старый гобелен. Ты висишь на стене в столовой, день за днём, год за годом, и единственное твоё развлечение — наблюдать, как пыль оседает на серебряные блюда, да слушать, как Грета на кухне ругается с убежавшим ростбифом. Иногда залетит призрак какого-нибудь заезжего родственника, поноет о своём, бестелесном, и уплывёт сквозь стену. Тоска смертная. В прямом смысле.
Поэтому, когда третьего дня в родовой склеп д'Эстеров закопали мою дражайшую супругу Эллиару, я, признаться, испытал нечто вроде мрачного удовлетворения. Не потому, что я её не любил. Любил, наверное. В той мере, в какой Верховный Инквизитор вообще способен любить кого-то, кроме сводов законов и хорошо организованной пыточной. Но её смерть означала перемены. В замке должно было стать… потише. Меньше истерик, меньше визга, меньше требований купить новое платье, расшитое слезами девственниц. Покой. Тишина. Вечность наедине с самим собой и проклятым натюрмортом с грушами.
Я ошибался.
В ту ночь я, как обычно, коротал время за своим любимым занятием — сводил бухгалтерский баланс поместья. Занятие, надо сказать, медитативное. Цифры успокаивают. Даже когда они не сходятся. А они не сходились никогда. Три серебряных гроша исчезали из казны ежемесячно, словно призрак, и я подозревал, что это дело лап (или хвостов) проклятой кошки Мортема, но доказательств не было.
— …дебет счета двадцать шесть… кредит счета семьдесят… где же эта чёртова недостача? Куда опять делись три серебряных гроша? — бормотал я себе под нос, водя пальцем по невидимым бухгалтерским книгам.
И тут я услышал звук. Далекий, едва различимый, но резанувший по моему нарисованному слуху, как нож по холсту. МЯВ. Не кошачье мяуканье — такое я слышал сотни раз от этой пушистой бестии НДС. Нет, это был звук, словно каменной кошке прищемили хвост дверью склепа. И доносился он… с кладбища. Из родового склепа. Где покоилась Эллиара.
Я насторожился. Что там могло происходить? Крысы? Вандалы? Или, что хуже, кто-то решил разбудить мою жену некромантией? Зачем? Кому она нужна, эта взбалмошная девица, которая при жизни не умела ничего, кроме как тратить мои деньги и жаловаться на сквозняки?
Любопытство — ещё одно проклятие бессмертных. Я прислушался. Из холла донеслись шаги. Тяжёлые, неуверенные, спотыкающиеся. Кто-то шёл по каменным плитам, и этот кто-то явно не привык к длинным юбкам. Шаги приближались. Я замер, вглядываясь в темноту коридора за аркой столовой. Свечи в канделябрах горели ровным, мертвенно-зелёным пламенем, отбрасывая на стены причудливые тени. Горгульи на перилах замерли в неестественных позах — они тоже почуяли чужака.
И вот она появилась.
Эллиара. Моя покойная жена. Собственной персоной. Выбравшаяся из гроба, судя по помятому траурному платью и запутавшимся в рыжих волосах серебряным нитям. Она стояла в дверях столовой, бледная, растрёпанная, и озиралась по сторонам с таким видом, словно впервые видела этот замок. В её глазах горел не загробный покой, не тоскливая обречённость призрака, а самый настоящий, живой, панический страх. Смешанный, впрочем, с чем-то ещё. С раздражением? С недовольством?
Я смотрел на неё, и моя нарисованная челюсть медленно поползла вниз. Она не должна была встать. Я лично присутствовал при запечатывании склепа. Заклинания были наложены правильно. Она была мертва. Абсолютно, бесповоротно мертва. И вот она стоит передо мной, живая, дышит, хлопает глазами.
Она прошла в центр столовой и уставилась на меня. Я поймал её взгляд и невольно поёжился. В прежней Эллиаре никогда не было такого взгляда — цепкого, оценивающего, холодного. Так смотрит не аристократка, привыкшая к балам и сплетням, а… бухгалтер? Аудитор? Кто-то, кто привык считать и проверять.
Она смотрела на меня, и я понял: пора начинать представление. Я ведь всё-таки бывший Верховный Инквизитор. Я должен держать марку. Даже будучи нарисованным на холсте.
Я выпрямился в раме, насколько это было возможно, придал своему лицу выражение холодного, ироничного превосходства и произнёс голосом, в который вложил все нотки старого вина и смертельного яда:
— А, Эллиара. Поздновато ты. Я уж думал, черви тебя с аппетитом схомячили. Проходи, не стесняйся. У нас с тобой будет долгий разговор о твоём финансовом будущем. Или, вернее, о его полном отсутствии.