Айрина Лис – Вдова в приданое, или "Здравствуй, я ваша смерть" (страница 6)

Идя, я не переставала крутить головой по сторонам. Стены замка были увешаны гобеленами. Сюжеты на них были… специфические. На одном был изображён пир, где гости с волчьими головами пожирали что-то, подозрительно напоминающее человеческие конечности. На другом — казнь через повешение, причём повешенный, судя по довольной улыбке, был совсем не против. На третьем — сцена охоты: всадники на чёрных лошадях преследовали гигантского кролика с окровавленной пастью. Гобелен колыхался от сквозняка, и мне на мгновение показалось, что кролик подмигнул мне.

«Ремонт бы тут не помешал, — машинально отметила я про себя. — И дизайнера интерьеров. Хотя бы для того, чтобы убрать эти жизнеутверждающие картины. И пыль протереть. И проветрить».

Наконец, я добралась до арки и шагнула в помещение, которое, судя по длинному столу в центре и рядам высоких стульев с резными спинками, было столовой. Стол был накрыт. На нём стояли серебряные блюда, кувшины, подсвечники с оплывшими свечами (к счастью, с обычным, жёлтым пламенем). Скатерть, некогда, видимо, белая, теперь была покрыта застарелыми пятнами от вина и жира. На одном из блюд лежало нечто, отдалённо напоминающее запечённую птицу, но с тремя ногами и одним большим, грустным глазом посередине. Глаз смотрел в потолок и, кажется, даже не моргал.

Я подавила рвотный позыв и перевела взгляд на стену над камином. И тут моё сердце, кажется, окончательно провалилось куда-то в район пяток.

На стене висел портрет. Огромный, в полный рост, в тяжёлой золочёной раме. На нём был изображён мужчина. Красивый, надо признать. Лет сорока на вид, с благородной проседью на висках, в строгом чёрном камзоле с серебряными пуговицами. У него было волевое, породистое лицо, тонкие, плотно сжатые губы и глаза… Глаза прокурора, который только что выиграл дело о хищении в особо крупных размерах и теперь смотрит на подсудимого с холодным, брезгливым превосходством. Этот взгляд буравил меня насквозь, и я физически ощутила его тяжесть.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное заключалось в том, что портрет двигался. Не просто «смотрел» — это был бы ещё полбеды, эффект «глаза следят за тобой» я видела в музеях. Нет, он именно что жил. Его грудь, обтянутая чёрным камзолом, мерно вздымалась и опускалась, словно он дышал. Его пальцы, унизанные перстнями, слегка подрагивали. А когда я сделала ещё один шаг вперёд, портрет медленно, с явным интересом, повернул голову в мою сторону.

Волосы у меня на затылке зашевелились, вставая дыбом. По коже побежали мурашки размером с горошину. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а в животе образуется ледяной, противный ком. Всё моё существо кричало: «Беги! Это не розыгрыш! Это по-настоящему!». Но разум, упрямый, привыкший всё раскладывать по полочкам разум бухгалтера, нашёл единственное возможное объяснение: «Скрытая камера. Розыгрыш. Меня снимают для какого-то дурацкого шоу. Сейчас выбегут люди с микрофонами и будут смеяться».

Я заставила себя замереть и не отводить взгляда от портрета. Мужчина на холсте смотрел на меня с тем же холодным любопытством, с каким энтомолог разглядывает редкого жука. А потом он заговорил.

— Здравствуй, Эллиара, — произнёс он, и голос его был под стать внешности: густой, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой и нотками хорошо выдержанного вина. Но под этой бархатистостью ощущался металл, холодная сталь и что-то ещё — что-то ядовитое, как привкус миндаля в некачественном печенье. — Поздновато ты. Я уж думал, черви тебя с аппетитом схомячили.

Я стояла, разинув рот. Все заготовленные фразы — «Кто вы?», «Где я?», «Вызовите полицию!» — вылетели из головы, оставив лишь звенящую пустоту. Ступор длился, наверное, секунды три, но мне они показались вечностью. А потом включилась она — профессиональная маска. Та самая, которую я надевала, когда в кабинет врывался разъярённый налоговый инспектор или когда директор, красный как рак, орал из-за недостачи в три рубля. Маска вежливого, невозмутимого и смертельно опасного в своей компетентности бухгалтера.

Я выпрямила спину, одёрнула подол дурацкого траурного платья и, глядя прямо в нарисованные глаза покойника, произнесла ледяным тоном, которым обычно требовала у подрядчиков акты сверки:

— Здравствуйте. Я требую книгу жалоб и предложений. Меня вселили в чужой труп без моего согласия. Где ваш отдел кадров?

Эффект был потрясающий. Портрет поперхнулся. В самом прямом смысле. Его нарисованные щёки побагровели, глаза расширились, и из уголка рта вылетело несколько алых капель краски, шлёпнувшись на холст чуть ниже воротника. Он уставился на меня с таким изумлением, словно я не вдова, восставшая из гроба, а по меньшей мере налоговый аудитор, явившийся с внеплановой проверкой.

— Что? — прохрипел он, явно сбитый с толку. — Какая книга? Какой отдел кадров? Ты… Эллиара, ты головой ударилась о крышку гроба?

— Я не Эллиара, — отчеканила я, складывая руки на груди. — По крайней мере, не та Эллиара, которую вы знали. Моё имя Алена Сергеевна Кротова. И я хочу знать, на каком основании меня, гражданку Российской Федерации, главного бухгалтера с сорокалетним стажем, без моего согласия переселили в тело… вот этого вот всего.

Я обвела рукой себя, свой наряд и всё помещение.

— И я хочу видеть ответственного за это безобразие. Немедленно.

Портрет моргнул. Его нарисованные веки дрогнули, и в глазах промелькнуло что-то новое. Не гнев, не страх, а скорее жгучее, нездоровое любопытство. Он подался вперёд, насколько позволяла рама, и внимательно вгляделся в моё лицо.

— Алена… Сергеевна… Кротова, — медленно, смакуя каждое слово, произнёс он. — Занятно. Очень занятно. Попаданка, значит. Душа из другого мира. Надо же, какая удача. А я-то думал, что меня ждёт скучная вечность в компании этого бездарного натюрморта с фруктами.

Он кивнул куда-то вбок. Я проследила за его взглядом и увидела на соседней стене небольшой натюрморт с грушами и виноградом. Груши были какие-то унылые, а виноград и вовсе заплесневел прямо на холсте.

— Что ж, Алена Сергеевна, — продолжил портрет, и в его голосе зазвучали вкрадчивые, почти ласковые нотки, от которых у меня по спине побежал холодок. — Добро пожаловать в Дреймур. В мою скромную обитель. Меня зовут Вивиан д'Эстер, я — бывший Верховный Инквизитор этого благословенного края. Ныне, как видишь, несколько… ограничен в средствах передвижения.

Он невесело усмехнулся и постучал пальцем по холсту.

— И, раз уж ты такая деловая, я, пожалуй, расскажу тебе о правилах игры. Чтобы ты понимала, в какую именно передрягу угодила.

Я молча кивнула, стараясь не показывать, как сильно трясутся у меня коленки. Всё происходящее было настолько абсурдным, что мой мозг, перегруженный информацией, решил временно отключить панику и сосредоточиться на сборе данных. Как на выездной налоговой проверке: сначала собираем документы, потом делаем выводы.

— Во-первых, — начал Вивиан тоном лектора, — тело, в котором ты находишься, принадлежало моей жене, Эллиаре д'Эстер. Она, к сожалению, скончалась при довольно… неприятных обстоятельствах. Не будем о грустном. Душа её покинула этот бренный мир, и Небесная Канцелярия, по своему обыкновению, решила заполнить пустоту первой попавшейся душой из другого мира. То есть тобой. Не спрашивай меня, почему. У них там свои бюрократические заморочки. Поздравляю, ты выиграла джекпот.

— Обалдеть, — пробормотала я. — А можно отказаться? Вернуть билет? У меня там кефир невыпитый остался.

— Увы, — развёл руками портрет. — Пункт первый договора о вселении: расторжению не подлежит. Ты теперь Эллиара д'Эстер. Привыкай.

Он сделал паузу, явно наслаждаясь моим замешательством.

— Во-вторых, и это самое важное, — продолжил он, и его голос стал серьёзным, даже мрачным. — Существует Закон Вдовьего Бремени. Это древнее, как сам Дреймур, установление. Согласно ему, вдова Верховного Инквизитора обязана в течение тридцати календарных дней с момента смерти мужа выбрать себе нового супруга. Кандидатов всего два. Первый — мой преемник на посту Инквизитора, Лорд Грейсон. Мерзкий тип, садист, с внешностью эльфа-наркомана. Не советую. Второй — сам Покровитель Смерти, Лорд Рэйвен Мортем. Тёмная лошадка. Холодный, как могила, и такой же молчаливый. Тоже не подарок. Но выбирать придётся.

Я слушала, и земля уходила у меня из-под ног. Выходить замуж? За какого-то садиста или за саму Смерть? За тридцать дней?

— А если я не выберу? — спросила я севшим голосом.

— Тогда душа аннулируется, а тело пойдёт на корм садовым горгульям, — буднично ответил Вивиан. — Они, знаешь ли, прожорливые. Особенно вон та, с рогом на носу. Вечно голодная.

Я вспомнила горгулий в холле, и меня передёрнуло.

— Прекрасно, — прошептала я. — Просто замечательно. Из одного гроба — в другой. Только теперь ещё и замуж.

— Ну, не всё так плохо, — попытался утешить меня Вивиан. — Замок у нас уютный. Призраки, правда, по ночам шумят, и моль меня заела, безобразие, но в целом жить можно. Скучно только. Поговорить не с кем. Слуги — зомби, палач на пенсии — вечно занят вязанием. А ты… ты забавная. С тобой хоть не помрёшь от тоски. Ой, прости. От скуки.

Он вдруг замолчал и уставился куда-то поверх моей головы. Его нарисованные глаза сузились, а губы скривились в брезгливой гримасе.