Айрина Лис – Вдова в приданое, или "Здравствуй, я ваша смерть" (страница 2)

Автобус ехал. Мерно гудел двигатель. Пассажиры сидели неподвижно, как восковые фигуры. Я украдкой покосилась на женщину в шляпке. Она по-прежнему не моргала. На её лице не отражалось ни одной эмоции. Мужчина в форме перестал храпеть и теперь сидел прямо, уставившись в одну точку. Парень в косухе отложил телефон и смотрел в пол, и его бледное лицо казалось маской.

«Может, это секта? — пронеслось в голове. — Какие-нибудь сектанты? Едут на свой обряд? А бабка — их главарь. Гипнотизёрша. Меня сейчас загипнотизируют и заставят подписать дарственную на квартиру. Нет уж, дудки. Квартира моя, приватизированная, я на неё двадцать лет копила. Пусть только попробуют — я им такой акт сверки устрою, век помнить будут».

Я почувствовала, как страх постепенно сменяется раздражением. Это было хорошее, знакомое чувство. Раздражение — мой верный спутник на протяжении всей жизни. Оно помогало мне не плакать, когда начальник-самодур орёт из-за несданного вовремя квартального отчёта. Оно помогало мне не сорваться, когда очередная молодая сотрудница, ничего не смыслящая в дебете-кредите, получает повышение, потому что «у неё горят глаза». Раздражение было моим щитом и мечом. И сейчас я вцепилась в него, как утопающий в соломинку.

— Ну и ладно, — пробормотала я себе под нос. — Ехайте куда хотите. Мне выходить через две остановки.

Я снова посмотрела в окно, чтобы сориентироваться, и… не узнала местности. За окном больше не было ни гастронома, ни школы, ни сквера с Лениным. Там был туман. Сплошная, белёсая, клубящаяся пелена, сквозь которую с трудом проступали очертания каких-то высоких, корявых деревьев. Они были похожи на скрюченные пальцы, тянущиеся к небу из могилы. Я протёрла стекло рукавом плаща. Картина не изменилась. Автобус ехал по дороге, которой я никогда раньше не видела. Дорога была вымощена булыжником, и её освещали редкие, тусклые фонари, горевшие каким-то зеленоватым, болотным светом.

— Эй! — крикнула я, вскакивая с места. — Водитель! Мы куда едем? Это не мой маршрут! Выпустите меня!

Водитель не обернулся. Я вообще не была уверена, есть ли там водитель. В кабине было темно, хоть глаз выколи. Я сделала шаг в проход, собираясь пройти вперёд и потребовать объяснений, но тут автобус резко вильнул. Меня швырнуло в сторону, и я больно ударилась плечом о поручень.

А потом был удар.

Я не сразу поняла, что произошло. Просто мир вокруг меня взорвался грохотом, скрежетом металла и звоном разбитого стекла. Меня подбросило в воздух, словно тряпичную куклу. Я почувствовала резкую, обжигающую боль в боку, а затем — темноту. Но это была не обычная темнота, которая наступает, когда закрываешь глаза или выключаешь свет. Это была густая, вязкая, осязаемая темнота. Она навалилась на меня со всех сторон, сдавила грудь, залилась в уши, в нос, в рот. Я не могла дышать. Я не могла кричать. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

«Так, — пронеслась в голове единственная связная мысль. — 1С зависла. Нужно перезагружать систему».

Я попыталась мысленно нажать на кнопку «Пуск», но ничего не произошло. Система не перезагружалась.

«Ой. Это не 1С. Это я зависла между мирами».

Страх пришёл не сразу. Сначала было недоумение. Потом — острое чувство несправедливости. Я же только кефир купила! У меня в холодильнике ещё полбатона колбасы осталось! Я не досмотрела «Ментов»! У меня отчёт за четвёртый квартал не сдан! А потом, когда до меня дошло, что, возможно, отчёт уже никогда не будет сдан, пришёл он. Страх. Липкий, как манная каша из детского сада, которую нас заставляли есть насильно, и от одного запаха которой меня до сих пор мутит. Он заполнил всё моё существо, выдавил из него остатки воздуха и мыслей.

Я висела в абсолютной пустоте. Не было ни верха, ни низа, ни стен, ни пола. Только бесконечная, чёрная бездна, в которой я была крошечной, ничтожной песчинкой. Я попыталась закричать, но у меня не было рта. Попыталась заплакать, но у меня не было глаз. У меня не было ничего. Только сознание, запертое в клетке из пустоты, и страх — единственный мой спутник.

Не знаю, сколько это длилось. Может, секунду. Может, вечность. Время в этой пустоте не имело никакого значения. Я уже начала потихоньку сходить с ума, представляя, что буду вечно висеть в этом нигде, когда услышала голос.

Он был скрипучим, деловым, с интонациями нотариуса, зачитывающего завещание. Голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Он заполнял собой пустоту, и от него у меня (если бы у меня была голова) началась бы мигрень.

— Документик оформлен. Тело предоставлено. Прошу в очередь на вселение. Пакет «Вдова Инквизитора», ваше счастливое число 13.

Что? Какой пакет? Какая вдова? Какой ещё инквизитор? Я не вдова! Я вообще замужем не была! То есть, была, один раз, по большой и глупой любви в двадцать пять лет, но развелась через три года, когда мой благоверный променял меня на продавщицу из винного отдела. С тех пор мой единственный муж — Налоговый Кодекс Российской Федерации. И я не собираюсь становиться вдовой какого-то там Инквизитора! У меня аллергия на ладан!

Я попыталась возмутиться, но не смогла. Голос продолжал бубнить, словно зачитывал пункты договора, который я не подписывала:

— Пункт первый: вселение в предоставленное тело осуществляется в одностороннем порядке, без права расторжения контракта. Пункт второй: все предыдущие воспоминания и навыки сохраняются в полном объёме. Пункт третий: срок адаптации — тридцать календарных дней. По истечении указанного срока необходимо явиться в Небесную Канцелярию для сверки документов и выбора дальнейшего пути. В случае неявки — душа аннулируется. Тело передаётся на корм садовым горгульям.

Я хотела заорать: «Какие горгульи?! Вы что, с ума сошли?! Я требую адвоката! Я буду жаловаться в Роспотребнадзор! У меня справка от психиатра есть!», но вместо этого почувствовала, как меня куда-то тянет. Сначала мягко, а потом всё сильнее и сильнее. Меня засасывало в огромную воронку, на дне которой брезжил тусклый, мертвенный свет. Я летела вниз, кувыркаясь в пустоте, и единственное, о чём я успела подумать перед тем, как свет поглотил меня: «Надеюсь, там хотя бы дадут поесть. Я кефир так и не попробовала…»

Пробуждение было… скажем так, не самым приятным в моей жизни. Даже то утро после корпоратива в 2008-м, когда я проснулась в чужой квартире с ценником на лбу, не шло ни в какое сравнение.

Первое, что я почувствовала — запах. Густой, тяжёлый, приторный запах ладана, смешанный с запахом сырой земли и увядших цветов. Он забивался в нос, в горло, вызывая тошноту. Второе — холод. Я лежала на чём-то твёрдом, жёстком и ледяном. Спина затекла, шея болела, словно я всю ночь проспала на мешке с картошкой. Третье — темнота. Абсолютная, кромешная, хоть глаз выколи. Я открыла глаза, но ничего не изменилось. Вокруг была всё та же непроглядная чернота.

Я попыталась пошевелиться и поняла, что не могу. Что-то тяжёлое давило на грудь, прижимая меня к твёрдой поверхности. Руки были сложены на животе, и я не могла их развести. Ноги были вытянуты и плотно прижаты друг к другу. Паника, настоящая, животная паника, захлестнула меня с головой. Я забилась, задергалась, пытаясь освободиться, и в этот момент поняла, где нахожусь.

Гроб. Я лежала в гробу.

Клаустрофобия — это не шутки. Это когда стены смыкаются вокруг тебя, когда не хватает воздуха, когда сердце колотится где-то в горле и готово выпрыгнуть наружу. Я закричала. Вернее, попыталась закричать. Из горла вырвался только сдавленный, жалкий хрип, похожий на карканье простуженной вороны. Я замолотила руками по крышке гроба. Кулаки отбивали глухую, деревянную дробь. Бесполезно. Крышка не поддавалась.

«Спокойно, Алена, — приказала я себе, стараясь унять дрожь. — Ты смотрела передачу «Жить здорово». Там рассказывали, что делать, если тебя заживо похоронили. Главное — не паниковать. Экономить воздух. Ты — бухгалтер. Ты умеешь считать. Давай, считай. Вдох — раз. Выдох — два. Вдох — раз…»

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на счёте. Но запах ладана и сырой земли сводил с ума. К горлу подкатывала тошнота. Я чувствовала, как по виску ползёт что-то маленькое и холодное. Червь? Паук? Не знаю. Я старалась не думать об этом. Вдох — раз. Выдох — два.

А потом я услышала звук. Тихий, едва уловимый шорох. Словно кто-то скрёбся снаружи. Мышь? Или… кто-то другой? Я замерла, прислушиваясь. Шорох повторился. Теперь он был громче и ближе. А потом раздался скрип. Крышка гроба слегка приподнялась, и в щель проник тонкий луч света — зеленоватого, болезненного, как от гнилушки.

«Господи, — подумала я. — Спасибо тебе, Господи. Меня откапывают. Наверное, по ошибке похоронили. Сейчас вытащат, дадут валерьянки, и я пойду домой есть бутерброды с колбасой».

Крышка приподнялась ещё немного. Я напряглась, готовая в любую секунду выскочить наружу. Но вместо спасателей, вместо лиц врачей или могильщиков, в щель просунулось нечто.

Это была рука. Серая, сморщенная, с длинными, жёлтыми, заскорузлыми ногтями. Рука мертвеца. Она ощупала край гроба, словно проверяя, хорошо ли он закрыт, а затем исчезла. Крышка с глухим стуком опустилась на место.

— Эй! — заорала я, уже не сдерживаясь. — Вы что творите?! Я живая! Я живая, слышите?! Выпустите меня отсюда!