Айрина Лис – Вдова в приданое, или "Здравствуй, я ваша смерть" (страница 1)
Айрина Лис
Вдова в приданое или "Здравствуй, я ваша смерть"
ПРОЛОГ. Пункт назначения: Дреймур
Я всегда считала, что умирать нужно с комфортом. Желательно — в собственной постели, в окружении скорбящих родственников (которые, если честно, скорбят больше о недополученном наследстве), и непременно с чистой совестью. У меня, Алены Сергеевны Кротовой, пятидесяти восьми лет от роду, главного бухгалтера ООО «ТеплоСтройМонтаж», совесть была не просто чистой — она была стерильной, как операционная. За сорок лет работы я ни разу не взяла чужой скрепки, не то что чужого рубля. Все налоги уплачены, все отчёты сданы, все акты сверки подписаны. Я заслужила спокойную, скучную, предсказуемую смерть. Ту, которая приходит тихо, во сне, под монотонное бормотание телевизора, где очередной депутат обещает повысить пенсии.
Вселенная, как выяснилось, имела на мой счёт совершенно иные планы. И, как любой уважающий себя бюрократ, она не сочла нужным поставить меня в известность.
Началось всё, как это обычно и бывает в самых паршивых историях, с дождя. Не с романтичного майского дождика, под которым целуются влюблённые парочки в парках. Нет. С того самого, пробирающего до костей, ноябрьского ливня, который превращает улицы провинциального городка Нефтекамска в грязные реки из смеси воды, глины и чьих-то несбывшихся надежд. Я стояла на остановке «Улица Строителей», сжимая в одной руке зонтик (который, как и положено приличному зонтику за триста рублей, предательски вывернулся наизнанку при первом же порыве ветра), а в другой — пакет с кефиром и батоном нарезного. Вечер пятницы. Святое время бухгалтера, когда можно наконец-то выключить внутренний калькулятор и позволить себе посмотреть три серии «Ментов» подряд, закусывая бутербродом с докторской колбасой.
Мои очки запотели. Плащ, купленный на рынке ещё в прошлом десятилетии, промок насквозь. Я чувствовала, как холодная вода стекает по спине, прокладывая ледяные дорожки между лопаток, и думала только об одном: «Господи, ну почему я не родилась в Крыму? Или хотя бы в Краснодаре? Нет, надо было предкам именно на Урале осесть. Тут даже сугробы злые какие-то. Смотрят на тебя и думают: «Чё пришла, дура? Замёрзнешь ведь».
Из-за поворота, разбрызгивая лужи, словно бегемот в посудной лавке, вывернул автобус. Не новый, блестящий, с кондиционером и вайфаем — таких в нашем районе отродясь не водилось. Старый, дребезжащий ЛиАЗ, с помутневшими окнами и одной фарой, горевшей тусклым, болезненно-жёлтым светом. Номер маршрута — 42 — был написан от руки на картонке, прилепленной скотчем к лобовому стеклу. Странно, я не помнила, чтобы по нашей улице ходил сорок второй. Обычно здесь курсировала только «десятка», битком набитая бабушками с тележками и студентами в наушниках. Но выбирать не приходилось. Либо этот автобус, либо ещё полчаса мокнуть под дождём, рискуя заработать радикулит.
Двери со скрежетом распахнулись, и я, подхватив пакет с кефиром, шагнула внутрь.
В салоне было на удивление пусто. Всего несколько пассажиров. И это в пятницу вечером? Странность номер один. Обычно в это время в автобус можно зайти только с боем, и ехать придётся, прижатой к чьему-то мокрому пуховику и вдыхая ароматы чужого обеда. А тут — сиди где хочешь. Я выбрала место у окна, подальше от дверей, чтобы не дуло. Кожаное сиденье было холодным и липким, словно его недавно протирали мокрой тряпкой. Я поёжилась, устраивая пакет с кефиром на коленях, и только тут заметила странность номер два.
Пассажиры были… не такими.
Прямо напротив меня сидела женщина в старомодном платье с кружевным воротничком. Такие носили в пятидесятых годах. На голове — шляпка с вуалью. Лицо бледное, словно мука, а губы поджаты в тонкую нитку. Она смотрела прямо перед собой, в одну точку, и не моргала. Совсем. Рядом с ней, привалившись к окну, дремал мужчина в железнодорожной форме, какие я видела только в старых советских фильмах. Фуражка съехала набок, открывая высокий лоб с глубокими залысинами. Он мерно посапывал, и из его приоткрытого рта вырывалось лёгкое облачко пара. В автобусе было холодно, да, но не настолько же, чтобы пар изо рта шёл? Я поёжилась и поплотнее запахнула мокрый плащ.
В конце салона, на заднем сиденье, развалился парень в кожаной куртке-косухе. Он был единственным, кто выглядел более-менее современно. Но и в нём было что-то не то. Слишком бледная кожа. Слишком тёмные круги под глазами. И улыбка… Он улыбался, глядя в свой телефон, но улыбка была какая-то застывшая, неестественная, словно её приклеили к лицу скотчем.
«Ролевики, — подумала я, стараясь успокоить внезапно забившееся быстрее сердце. — Точно. У них тут где-то клуб исторической реконструкции. Играют в свои игры. Может, тематическая вечеринка? Автобусный квест? Сейчас модно. Всякие там «Побег из комнаты», только на колёсах. А я, старая дура, влезла в чужое развлечение. Вот смеху-то будет, когда они начнут свои загадки разгадывать, а я им: «Ребята, мне просто до Ленинградской надо».
Я почти убедила себя в этом, когда в проходе появилась кондуктор. И вот тут моя теория о ролевиках дала трещину размером с Марианскую впадину.
Это была старуха. Очень, очень старая старуха. Сгорбленная, в тёмном платке, надвинутом на самые глаза. Она шла по проходу, шаркая ногами, обутыми в стоптанные галоши, и от неё веяло таким холодом, что иней выступал на окнах, когда она проходила мимо. В руке она держала старую, потрёпанную сумку-кошёлку, из которой торчали рулоны бумажных талончиков. Не пластиковых карточек, не терминала для оплаты — настоящих, бумажных талонов, какие я помнила ещё из своего детства, когда мы ездили в пионерлагерь.
Она остановилась рядом со мной и подняла голову. Я заглянула ей в лицо и почувствовала, как кефир в пакете, кажется, начал сворачиваться от ужаса. У старухи не было глаз. То есть, глазные яблоки были, но они были абсолютно, непроглядно чёрными. Как два куска антрацита, вставленных в глазницы. Ни радужки, ни зрачка — сплошная чернота. И эта чернота смотрела прямо на меня, и в ней не было ничего — ни злобы, ни любопытства, ни искры мысли. Только бесконечная, ледяная пустота.
— Билетик, — прошелестела она голосом, похожим на шелест осенних листьев по асфальту.
Я хотела закричать. Честное слово, хотела. У меня даже рот открылся. Но вместо крика оттуда вырвалось только жалкое, сдавленное сипение. Руки задрожали. Я принялась судорожно рыться в сумке в поисках кошелька. Пальцы не слушались. Они натыкались на ключи, на упаковку бумажных платков, на старый чек из аптеки, но кошелёк как сквозь землю провалился.
«Так, Алена, спокойно, — приказала я себе мысленно. — Это розыгрыш. Линзы. У них сейчас такие линзы делают, хоть в кино снимай. И голос через микрофон меняют. Сейчас она скажет: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера!» И все засмеются. И я засмеюсь. И поеду домой есть бутерброды с колбасой».
— Билетик, — повторила старуха, и в её голосе мне послышалась нотка нетерпения. Чёрные провалы глаз уставились на меня с такой интенсивностью, что я физически почувствовала холод в области груди.
Я наконец нашарила кошелёк. Дрожащими руками вытащила оттуда сторублёвую купюру. Протянула ей.
— Мне до Ленинградской, пожалуйста, — прохрипела я.
Старуха не взяла деньги. Она посмотрела на мою купюру, потом снова на меня, и в её чёрных глазах (или что там у неё было) промелькнуло что-то похожее на недоумение. Она порылась в своей кошёлке и протянула мне… талончик. Маленький, узкий, серый бумажный талон, на котором было напечатано: «Цена 3 копейки. Проездной билет А-13. Действителен на одну поездку в один конец».
— Что это? — тупо спросила я. — Я такими не рассчитываюсь. У меня карта есть, но там терминала нет, я наличными…
— Би-ле-тик, — по слогам, с нажимом, произнесла старуха и буквально впихнула мне в руку этот дурацкий талон. Её пальцы коснулись моей ладони. Они были ледяными. Не просто холодными — ледяными, как ручка морозильной камеры. Я вздрогнула и едва не выронила пакет с кефиром.
Старуха, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла дальше по проходу. Я смотрела ей вслед, и меня била крупная дрожь. Страх — это не то слово. Это был какой-то первобытный, животный ужас, который рождается где-то глубоко в подкорке, в тех древних отделах мозга, которые помнят ещё, как прятаться от саблезубых тигров. Моё тело орало: «Беги! Прыгай в окно! Спасайся!», но разум, привыкший за сорок лет работы раскладывать всё по полочкам и заполнять декларации, упрямо твердил: «Подожди, это нелогично. Всему есть рациональное объяснение. Сейчас придёт контролёр, высадит этих ряженых, и ты спокойно доедешь до дома».
Я крепче сжала в кулаке дурацкий талон и уставилась в окно. За окном проплывали знакомые улицы Нефтекамска. Вот гастроном «Юбилейный», вот школа №5, вот сквер с памятником Ленину. Всё как обычно. Дождь хлестал по стёклам, размывая очертания домов, превращая их в серые, расплывчатые пятна. Я попыталась успокоиться, сосредоточиться на дыхании, как учили на корпоративном тренинге по стрессоустойчивости. Вдох — раз, выдох — два. Вдох — раз, выдох — два. «Ты — профессионал, Алена, — внушала я себе. — Ты тридцать лет отработала в налоговой инспекции, а потом ещё десять — главбухом в стройконторе. Ты видела такие отчёты, от которых у нормальных людей волосы дыбом вставали. Какая-то бабка с чёрными глазами не должна выбить тебя из колеи».